Каталог статей из сборников научных конференций и научных журналов- Суд над цареубийцами (1881 год): политико-правовые особенности процесса

И. В. Упоров, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор,

ORCID 0000-0002-0906-5228, e-mail: uporov@list.ru,

А. Н. Быстров, кандидат юридических наук,

Российская академия естествознания,

г. Краснодар, Россия

Убийство императора Александра II 1 марта 1881 г. не только получило широкий общественные резонанс среди современников, но и в дальнейшем многократно являлось и является предметом исследований [1; 2 и др.]. Дело об убийстве царя рассматривалось Особым присутствием Правительствующего Сената. Обстоятельства совершенного преступления были исследованы дознанием и следствием в порядке, установленном в I главе 2 раздела 3 книги Устава уголовного судопроизводства (далее – УУС) [3], в рамках которых было проведены осмотры места преступления, изучены вещественные доказательства преступления, показания свидетелей-очевидцев [4]. Следствие по делу было проведено достаточно быстро, тем более, что в первые же дни после убийства императора были арестованы основные соучастники преступления – не без помощи Н. И. Рысакова, который бросил в ноги императора первую бомбу, проявив тем самым решительность в реализации «народовольческого» смертного приговора императору, но который вслед за этим, оказавшись под следствием, назвал и других участников покушения (Желябова, Перовскую, Михайлова, Гельфмана, Кибальчича).

Следственная работа выполнялась под руководством прокурора Добржинского. В результате был составлен обвинительный акт [5], утвержденный прокурором окружной судебной палаты Муравьевым Н. В. Этот акт составлен основательно, подробно и в целом достаточно убедительно. Лишь в самом начале юристы отошли от чисто юридического языка и отдали дань верноподданническим чувствам: «1 марта 1881 года, в воскресенье, в третьем часу пополудни в С.-Петербурге, на набережной Екатерининского канала, против сада Михайловского дворца совершилось величайшее злодеяние, жертвою которого пал Его Императорское Величество Государь Император Александр Николаевич. Неслыханное по гнусности своей и бедственным последствиям преступление это и сопровождавшее его причинение смерти и поранений многим лицам, совершены были посредством двух производивших взрывы метательных снарядов» [5]. Пассаж о «гнусности» стал лейтмотивом всего обвинительного акта, отсюда, видимо, и попытки сделать из убитого императора образ царя-мученика [6, с. 159].

Этот обвинительный акт стал основанием для начала судебного рассмотрения данного дела. Состав подсудимых был следующим: Рысаков, Михайлов, Гельфман, Кибальчич, Перовская и Желябов. Судебное заседание Особого Присутствия Правительствующего Сената проходило в переполненном зале – тогда еще на политический процесс в последний раз допускались желающие, – потом, вплоть до падения империи, на такого рода процессы будут попадать только те, кого посчитает возможным допустить власть. Газеты печатали стенографический отчет о процессе, и эти публикации несколько дней были наиболее востребованы, причем не только в России, но и за рубежом – Европа также внимательно следила за этим политическим процессом. Это обстоятельство сыграло немаловажную роль в том, что во время следствия и суда в основном были соблюдены процессуальные нормы.

Состав Особого Присутствия возглавлял первоприсутствующий: сенатор Е.Я. Фукс. В 11 часов 26 марта 1881 г. первоприсутствующий, как и положено было по УУС, открыл первое заседание и объявил о рассмотрении дела об убийстве императора, в котором обвинялись Рысаков, Михайлов, Гельфман, Кибальчич, Перовская и Желябов – именно в таком порядке они были объявлены и в таком порядке заняли места на скамье подсудимых. Следует заострить внимание на то, что Желябов отказался от услуг адвоката, и защищал себя сам. Материалы дела показывают, что он делал это на достаточно высоком уровне, не уступающим профессиональному – сказались опыт революционно-подпольной борьбы, самообразование и, главное, убежденность в правоте своего дела. Очевидно, Желябов отказался от защиты прежде всего для того, чтобы даже в условиях несвободы, во время судебного процесса, используя предоставленные уголовно-процессуальные права, как можно громче и убедительнее заявить свою политическую позицию, а точнее позицию «Народной воли», несмотря на то, что смертный приговор был ожидаем всеми, и им самим в том числе.

После обвинительной речи прокурора всем подсудимым был задан традиционный вопрос о том, признают ли они себя виновными. Ответы подсудимых представляют немалый интерес, поскольку позволяют определить не только нравственную, идейную, но и правовую их позицию. Так, Рысаков сказал: «Виновность свою… отрицаю. Я членом этой партии «Народной воли», в полном смысле слова, себя не считаю, а в преступлении 1-го марта я себя признаю виновным» [4, с. 59]. Кибальчич на тот же вопрос сначала довольно подробно изложил свои убеждения (поддержка «Народной воли», так как она с народом, а власти бессмысленно жестоки), затем заявил, что «принимал участие в приготовлении динамита для этого взрыва, но о самом взрыве и о форме его я узнал только из газет» [4, с. 65–66]. Дворянка Перовская ответила, на наш взгляд, достойно своего сословия: «Я признаю себя членом партии «Народная воля» и агентом «исполнительного комитета» … я действительно признаю, что принимала участие в покушении» [4, с. 67].

Далее суд приступил к исследованию показаний свидетелей и экспертов и других доказательств. Во время судебного следствия изучались детали произошедшего, в том числе, например, установление диаметра воронки от взрыва – выявилось, что диаметр составлял три сажени. А уже 28 марта начались прения сторон. Первым было предоставлено слово прокурору Н. В. Муравьеву. Его речь была необычайно длинной и продолжалась около пяти часов [7]. В своей речи он во всех деталях, шаг за шагом, проследил действия подсудимых, неоднократно говоря о том, что доказанные факты вполне изобличают подсудимых, давал также характеристики всем подсудимым. При этом прокурор во многом повторял обвинительный акт. Вместе с тем прокурорская речь по стилю больше напоминала речи защитников тех времен – обращения к общественному сознанию, подробное раскрытие бедствий, которые принесли подсудимые, публицистический пафос – все это имело место. При этом прокурор не сделал ни одной ссылки на законодательные акты, полагая, видимо, достаточным того, что они имеются в обвинительном акте. Очевидно, такой подход Н. В. Муравьева объяснялся тем, что он хорошо понимал – участие в качестве обвинителя в таком громком деле дает ему огромный шанс сделать последующую служебную карьеру (и он не ошибся!). Вероятно, осознавая это, Муравьев периодически обращался к чувствам, и при этом ему не был чужд талант беллетриста: «В гробовом молчании, как бы притаив дыхание, стояла многотысячная толпа; она не верила своему горю, не хотела верить роковому исходу позорнейшего из злодеяний, она ждала и надеялась. Тщетные ожидания, разбитые надежды ... Да, не стало государя-мученика – это было первое слово, вырвавшееся из русской груди, первый крик наболевшей, потрясенной русской души … Государь пал не только как мученик, жертвой жесточайшего по орудию своему цареубийства: он пал и как воин-герой на своем опасном царском посту, в борьбе за Бога, Poccию, ее спокойствие и порядок…» [7, с. 99].

В завершении своей речи Н. В Муравьев высказал чрезвычайно интересное и неожиданное, не присущее прокурорам-обвинителям во время официального выступления на судебном процессе суждение: «У нас не было и, слава Богу, нет и до сих пор ни антагонизма между сословиями, ни преобладания буржуазии, ни традиционной розни и борьбы общества с властью» [7, с. 105]. Это утверждение, однако, по своему содержанию явно расходилось с действительностью, сопряженной с нарастающей волной и террора, и революционного движения, а на фоне убийства императора и во время суда над цареубийцами такое заявление вообще выглядело нелепой попыткой выдать желаемое за действительное. Трудно сказать, чем руководствовался Н. В Муравьев, произнося такие слова – то ли в стремлении угодить высшей власти, быть замеченным, то ли в искреннем заблуждении. Очевидно, правильнее все же первая версия.

Что касается выступлений защитников подсудимых, то, на наш взгляд, они уступали речи прокурора во всех аспектах. Очевидно, это объяснялось прежде всего сложностью положения адвокатов – совершено цареубийство, тягчайшее преступление, главные действующие лица признались в преступлении. По большому счету их и защищать было не от чего. Конечно, защитники находили смягчающие обстоятельства, но не более того. И в этом контексте вряд ли корректно сравнивать, например, этот процесс с процессом над Верой Засулич – ведь там обществу был показан конкретный проступок градоначальника Трепова, а император Александр II лично никого не ударил, не убил, более того, в свое время провел либеральные реформы, кроме того, во время покушения пострадали невинные люди. И при этом Желябов смеется, когда прокурор проникновенно говорит о величии покойного императора и дает волю фантазии в описании образа преступников (громкий смех имел место при прокурорских словах «Из кровавого тумана, застилающего печальную святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц»).

Тут уж, действительно, трудно ожидать масштабного общественного сочувствия. К тому же судили убийц не присяжные заседатели, а чиновники, назначенные на должности кто покойным императором, кто его преемником. В этих условиях для успеха у защиты не было шансов. Тем не менее защитники свою работу выполнили, и в чем-то (весьма немногом) их слова могли бы быть убедительными, если бы у суда не было уже сложившегося мнения о приговоре – защитников суд слушал только формально отдавая дань нормам УУС.

После выступлений защитников, подсудимым было дано последнее слово. Рысаков и Михайлов подали прошение о помиловании, рассчитывая на снисхождение: первый ввиду помощи, оказанной следствию, а второй ввиду несоразмерности инкриминируемых деяний и наказания. Приговор никого не удивил, ибо был ожидаем – смертная казнь. Суд пришел к выводу, что все подсудимые признаны виновными в деяниях, предусмотренными ст. 9, 13, 18, 139, 152, 241, 242, 243, 249 и 1459 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных и присуждаются к смертной казни. Прошения Рысакова и Михайлова были отклонены. При этом суд в мотивировочной части продублировал результирующую часть обвинительного акта. В связи с тем, что Гельфман была признана «находящеюся в состоянии беременности на четвертом лунном месяце», исполнение приговора в отношении нее было отложено (2 июля 1881 г. под давлением европейской общественности смертная казнь была заменена вечной каторгой).

Остальных приговоренных казнили 3 апреля 1881 г. в Санкт-Петербурге в соответствии со ст. 963 УУС на Семеновском плацу на эшафоте через повешение. Несмотря на «правильный» приговор, император-преемник был явно недоволен самим процессом: «Я желал бы, чтобы наши господа юристы поняли наконец всю нелепость подобных судов для такого ужасного и неслыханного преступления» [8]. В передовой статье «Московских ведомостей» была раскрыта суть недовольства: «Не скроем, что суд производит тяжелое, невыносимое впечатление, потому что он позволяет революционерам выставляться партией, имеющей право на существование, засвидетельствовать о своем торжестве, явиться героями-мучениками. К чему этот парад, который только смущает умы и общественную совесть? ... Суд не может состязаться в живописи, в поэзии своего рода, которую обнаружили Желябов и Кибальчич. Разве можно серьезно утверждать, что все это лишено известного соблазна?» [8].

Сам процесс и особенно его итоги вызвали широкий резонанс как внутри России, так и за рубежом. Так, Л. Н. Толстой во время процесса направил письмо на имя императора-преемника Александра III, в котором, в частности, писал, что революционеры могли, пусть несправедливо, осуждать убитого императора за погибель десятков своих, «но вы чисты перед Россией и перед ними. На руках ваших нет крови … Убивая, уничтожая их, нельзя бороться с ними. Не важно их число, а важны их мысли» [9, с. 50]. Однако немало было и мнений о необходимости жесткого отношения к таким преступникам. Наиболее характерно высказывание К. П. Победоносцева в письме к императору от 30 марта 1881 г., в котором он, в частности, писал: «Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия» [10, с. 48].

Власть сделал выводы их этого уголовно-политического дела, и последующие процессы стали значительно более закрытые. Итак, 1 марта 1881 г. впервые и единственный раз за всю историю России действующий руководитель государства был убит своими политическими противниками, занимающими принципиально иную государственно-идеологическую позицию [11]. Согласно действующему тогда законодательству это было самым тяжким политическим преступлением. У власти был выбор в судебной инстанции для рассмотрения этого дела: Верховный уголовный суд, Особое присутствие Правительствующего Сената или военный суд. Остановились на Особом присутствии. Несмотря на нужный смертный приговор, высшая власть сочла, что имевшие место открытость, гласность и доступность такого рода процессов более недопустимы, и в дальнейшем были приняты меры, вошедшие в историю России под названием контрреформ.

Библиографический список

1.    Милевский О. А. «Бомбисты» — разрушители или «тираноборцы»: «Народная воля» в оценках постсоветской историографии // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. 2018. № 3. – С. 141–161.

2.    Исаков В. А. Историография народовольческого варианта концепции заговора // Ученые записки. Электронный научный журнал Курского государственного университета. 2025. № 1. – С. 1–14.

3.    Устав уголовного судопроизводства от 20 нояб. 1864 г. // Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2. № 41476.

4.    Процесс 1-го марта 1881 г. – СПб. : Изд. и тип. С. М. Проппера, 1907. – С. 8–9.

5.    Обвинительный акт по делу «О злодеянии 1 марта 1881 г.» // Процесс 1-го марта 1881 г. – СПб. : Изд. и тип. С. М. Проппера, 1907.

6.    Сафронова Ю. А. Царь-Мученик vs Царь-Освободитель. Почему не канонизировали Александра II? // Вестник Свято-Филаретовского института. 2021. № 37. – С. 139–160.

7.    Речь обвинителя Н. В. Муравьева // Процесс 1-го марта 1881 г. – СПб. : Изд. и тип. С. М. Проппера, 1907. – С. 93–106.

8.    Московские ведомости. 1881. 29 марта.

9.    Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 63. – М. ; Л., 1934.

10.К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Кн. 1. – Пг., 1923.

11.Старков О. В., Упоров И. В. Юриспруденция. Введение в специальность : учеб.-метод. пособие. – М., 2005.