Каталог статей из сборников научных конференций и научных журналов- Борьба с разбойными нападениями в московском государстве: организационно-правовой аспект

И. В. Упоров, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор,

ORCID 0000-0002-0906-5228, e-mail: uporov@list.ru,

Российская академия естествознания,

г. Краснодар, Россия

В Московском государстве основная нагрузка в сфере реализации антикриминальной политики по общеуголовным преступлениям, возлагалась прежде всего на губные учреждения (губные и приказные избы и их аппараты во главе с губными старостами), которые, выражаясь современной терминологией, методологически (ссылки на законы, разъяснения, инструкции) обеспечивались приказами – органами центрального управления, при этом в данной сфере основными были Разбойный приказ, а также Приказ сыскных дел; но в повседневной деятельности эти учреждения находились в непосредственном подчинении воевод. Преступления в виде разбоя (разбойных нападений) наносили существенный вред общественным отношениям (так же, как кражи, убийства), соответственно на борьбе с этим общественно опасным деянием концентрировались усилия губных учреждений, и прежде всего в части розыска преступников [1, с. 43]. В этой связи нужно заметить, что в составе разбойников преобладали представители низких сословий – крестьяне, холопы, разного рода «гулящие» люди. Вместе с тем в разбоях принимали участие и представители более высоких сословий, что можно видеть, в частности, по содержанию некоторых десятен (деся́тни – документы в Московской Руси в XVI–XVII вв. в виде списков служилых людей).

Так, в одной из десятен 1622 г. указывается А.Г. Пилюгин – владелец поместья в 150 четвертей, 5 крестьян и 5 бобылей, который «в государеве разбойном деле дан на поруки по сыску князя Микиты Борятинского и двор и животы запечатоны до государева указу». Другой собственник – А.К. Ролдугин был владельцем поместья в 106 четвертей, 5 крестьян и 5 бобылей; согласно десятне он «сидит за приставом по язычной молке … двор и животы запечатоны по сыску князя МикитыБорятинского» [2, л. 198]. Из архивных документов и грамот разного рода рассматриваемого периода видно также, что тяжкие преступления совершали преступные группы, в составе которых были как крестьяне, так и помещики, то есть имели место совместные внесословные банды. Так, в 1693 г. помещик С. Рукин был обвинен в совершении убийства, то есть в «убийственном» деле, и в других тяжких преступлениях, при этом он являлся организатором банды разбойников. С целью его задержания воевода М. Леонтьев направил ротмистра Б. Завесина, двух подъячих и караульщиков, которые должны были «запечатоть» имущество и привести самого обвиняемого в приказную избу. За поимкой этой банды был снаряжен специальный отряд из местных правоохранителей, однако задержать удалось только самого Рукина, а остальные члены преступной группы сумели отбиться («учинились сильны»). В этой связи воевода запрашивал инструкций в Приказе сыскных дел по данному делу [3, с. 219].

Такое развитие событий дает основание полагать, что действовавшая тогда правоохранительная система не всегда эффективно справлялась с преступными проявлениями. Кроме того, обращает на себя внимание то обстоятельство, что в преступные группы входили помещики, которые, казалось бы, были материально обеспечены и занимали достаточно высокое социальное положение. Это явление тем более примечательно, что речь идет о центральной России, местах, расположенных сравнительно недалеко от Москвы. Можно предположить, что такая «вольница» со стороны некоторых помещиков, отсутствие у них боязни уголовной ответственности за тяжкие преступления (а это в рассматриваемом случае смертная казнь) может быть объяснена периодом политической неопределенности, которая имела место в России в самом конце XVII в., когда новый царь Петр I в возрасте 19 лет только становился реальным руководителем государства после известного конфликта сестрой Софьей.

Помимо этого, очевидно, имело место и «вечные» причины преступности в виде стремления к незаконному обогащению. Значительную сложность губным учреждениям создавали ситуации, когда преступления совершались лицами, проживавшими в других уездах, поскольку транспортная доступность между населенными пунктами была затруднена; равным образом это касалось и информации о местных жителях. Розыск подозреваемых и обвиняемых в этих случаях значительно усложнялся, поскольку, например, при необходимости провести очную ставку, воевода, губной староста или сыщик (прообраз будущего следователя в современном его понимании) должны были обращаться к своим коллегам из соседних уездов. В сложившейся в Московском государстве бюрократии это было строгим правилом – так, арест лица, подозреваемого в совершенном преступлении, проживавшем в другом уезде, считался серьезным нарушением. Например, в 1649 г. лебедянский губной староста Мальцев по грамоте из Разбойного приказа направлялся в соседнюю территорию «для сыскного дела», где «обыски о разбойниках», то есть осуществлял розыск подозреваемых в совершении разбоя – детей боярских Варнавина и Ханеева. Там во время следственно-розыскных мероприятий Мальцев получил информацию о том, что один из сообщников банды находится в уезде, куда разрешения Разбойного приказа не было, и тогда Мальцеву пришлось обращаться к местному воеводе [4, л. 247–249].

Подобная забюрократизированность данного направления правоохранительной деятельности на местах снижалась эффективность борьбы с преступностью. Одновременно указанные и другие подобные нестыковки в деятельности правоохранительных органов (прежде всего воевод и губных старост и сыщиков) показывали недостаточно развитую систему управления борьбой с преступностью, несмотря на то, что Московское государство уже с самого начала XVII в. было централизованным государством, а течение века централизация еще больше укреплялась.

О практике следственно-розыскной деятельности губных учреждений можно судить по сохранившимся сведениям, содержащимся в древних грамотах и архивах. В этом смысле представляет интерес дело о разбойном нападении на сына боярского Ф. Плясова, расследование по которому длилось несколько лет [5]. Фабула этого уголовного дела заключалась в следующем. В ноябре 1630 г. на двор воронежского сына боярского Плясова было совершено разбойное нападение. Сам потерпевший смог назвать их – это были местные жители-крестьяне. Судя по документам, преступники совершали жестокие действия – так, они пытали огнем жену Плясова, его дочь и зятя. В результате нападения было захвачено имущество в значительном объеме (40 пудов меда, 4 пудов воска, 18 ульев с пчелами, две коробки с одеждой и др.). Дело взял к своему производству губной староста Тарарыков, который в данной ситуации руководствовался ст. 18 Уставной книги Разбойного приказа, согласно которому «на которых людей истцы бьют челом в татьбах и в разбояхимянно, без поличного, и без язычной молки, и не по лихованным обыском, и тех челобитчиков отсылать в Судной Приказ, где кто судим, a будет в Судном Приказе сыщется, что те дела разбойные дошли до пыток, и тех истцов и ответчиков из Судного Приказу отсылать в Разбойной Приказ» [6].

Исходя из этой нормы, был проведен «лихованный обыск». На практике это означало провести сплошной опрос местных жителей, которые могли бы что-либо прояснить по совершенному дерзкому преступлению. В частности, были взяты показания двух местных попов, шестидесяти трех казачьих атаманов, двадцати казаков, ста семидесяти крестьян. В результате губной староста смог выяснить, что, например, по словам большинства опрошенных, крестьянин Рогач, один из подозреваемых, пришел в село недавно, и как только в село приехал губной староста искать разбойников, Рогач быстро скрылся.

При этом институт лихованного обыска находил законодательное отражение. Так, согласно ст. 28 главы ХХI Соборного уложения «А кого поимают на розбое, и те розбойники на себя в розбое и с пыток говорити не учнут, и про тех людей около их житья обыскивать. Да будет в сыску обыскные многие люди скажут, что они тех розбойников знают, и розбоем и иными лихими делы те обыскные люди их оговорят, и тех людей по обыском пытать в другие. А будет они и с другие пытки на себя говорити не учнут, и их по обыском вкинуть в тюрму» [7]. И далее: «А будет про них в обыску скажут, что они люди добрые, и улики никакие на них не ведают, и тех по пыточным речем и по обыском давать на чистые поруки тем же людем, которые их одобрят в том, что им никаким воровством не промышлять» [7] (ст. 29). В указанных нормах обыск, то есть опрос окрестных жителей, имеет различные наименования – «обыск» (ст. 29, 35, 36), «большой повальный обыск» (ст. 35), «около их житья обыскивать», «сыск» (ст. 28).

В работах на эту тему наблюдаются разные подходы по ряду аспектов. Так, по мнению В. Сокольского, до Уложения существовало различие между повальным обыском розыска и повальным обыском суда (то есть состязательной формы судопроизводства). Первый представлял собой обязательный сыск разбойников определенной округи всей земщиной этой округи; второй – допрос жителей определенной местности о каком-нибудь факте, интересующем суд. Форма одинаковая, но суть и влияние на судебный процесс обоих институтов разные. С Соборного Уложения 1649 г. происходит слияние обоих видов обыска. Между большим повальным обыском и просто повальным обыском (или обыском) различия не было, а обыск окольными людьми (или «около их житья) употреблялся в случаях маловажных или при наличии весомых улик [8. с. 29]. По мнению Ф. Дмитриева, повальный обыск отличался от обыска окольными людьми тем, что был более масштабен о охватывал территорию 15–20 верст [9, с. 417]. В любом случае во всех указанных статьях обыск является существенным звеном следствия в форме розыска.

Согласно ст. 28 главы ХХI Соборного уложения повальный обыск применялся в том случае, если лица, захваченные на разбое, не будут на пытке признавать за собой разбой. Этот и связанные с ним вопросы находили регулирование в ст. 42 главы ХХI Соборного Уложения, где, в частности, указывалось: «А на которого человека в розбое язык говорит, а в обыску его назовут половина добрым человеком, а другая половина назовут лихим человеком, и того человека пытать. А не учнет на себя с пытки в розбоеговорити, и того человека дати на чистую поруку з записью обыскным людем, которые его в обыскех добрили, а по язычной молкевзяти на нем выть. А будет в той половине болше обыскных людей, которые его назовут лихим человеком, человек пятнатцать или дватцеть, и той половине и верити, и того человекапытати накрепко. А пытан на себя не учнетговорити, и того человека по язычной молке и по обыском посадити в тюрму до государева указу, а животы его отдати в выть. А после того прибудет на него в розбойном деле иное лихо, и того человека казнитисмертию. А обыскным людем, которые его добрили ложно, чинитиуказ, против того, как о том писано выше сего в судной статье». Детализация следует в следующей статье: «А на которого человека языки два или три говорят в розбое, а он пытан не учнет на себя говорити, а учнетбити челом о обыску, а в обыску про него скажут, что его не знают, и его посадити в тюрму, до государева указу. А будет в обыску про него скажут, что его знают, а доброй ли он человек, или лихой, того про него не ведают, и того человека по тому же посадити в тюрму до государева указу, а животы его продати в выть» [7] (ст. 43)

В повальном обыске было обязано участвовать все население, за исключением духовенства в соответствии с решением церковного собора 1667 г. [10] Исключались и неспособные к даче свидетельских показаний - глухие, немые, душевнобольные и малолетние, как и те, которые лишались права свидетельских показаний, в данном случае дети в отношении родителей, жена в отношении мужа, отпущенные на свободу холопы в отношении своих бывших господ. Между тем в результате анализа полученных по время «обыска» сведений по делу о разбойном нападении на сына боярского Плясова, губной староста Тарарыков принял решение поместить в тюрьму «до государева указу» облихованных Саранчу, Тарасова и Чистяка, при этом было дано распоряжение их имущество переписать и опечатать. Однако с таким решением не согласился воевода князь Львов, который посчитал, что в отношении Тарасова было меньше свидетельских показаний о его разбойном прошлом, в связи с чем Тарасов был отдан «на поруки».

Здесь обращает на себя внимание следующие обстоятельства. Во-первых, то, что в ход следствия достаточно активно вмешивается воевода, и, судя по документам, это было общепринятым полномочием данного должностного лица. Во-вторых, если использовать современную российскую структуру правоохранительных органов, то губной староста выполнял дознавательные и следственные действия, то есть осуществлял функции криминальной полиции (оперативных работников и следователей); воевода представлял собой прокурорский надзор, а Разбойный приказ был судом, причем, скорее всего первой инстанции, поскольку окончательное решение должно было утверждать государем. При таком подходе приговор преступникам выносился исключительно по письменным докладам, которые с мест губные старосты и воеводы направляли в Разбойный приказ, то есть без участия самого обвиняемого. Конечно же, здесь наиболее значимым было мнение самого следователя (губного сыщика или губного старосты), который составлял заключение на основе проведенного розыска и следствия.

В этом контексте представляет интерес ст. 14 Уставной книги Разбойного указа, где указывалось: «A на которых дворянских и приказных людей и детей боярских дядей дворников, в разбое или в татьбе, языки взговорят, a те дворяне и приказные люди и дети боярские скажут, что у них таких людей или дворников не бывало, и начнут бит челом о обыску, и про то обыскать около их житья многими людьми: бывали у них таковы люди или дворники? и будет в обыску скажут, что у них такие люди или дворники были, и на тех дворянах и приказных людях и на детях боярских, за тех людей и дворников в истцовый иски иметь выт, a тех дворян и приказных людей и детей боярских давать на поруки, с записями, со сроком, что им тех людей поставит к языком на очную ставку; a как их поставят, и их языки с очей на очи, во многих людях ставит, и расспрашивают, и указ им чинит, кто до чего доведется. A скажут в обысках, что у них таковых людей и дворников не бывало, и за тех людей и дворников вытей на них не иметь. A про самих дворян и приказных людей и про детей боярских в уставной книге именно не написано, и от иных воров ничем не отведены» [6]. Из этой нормы видно, что законодатель относился к дворянам достаточно жестко, без каких-либо особых привилегий, что отражало присущий тому времени тип государства [11; 12].

Обращает также на себя внимание довольно тесное взаимодействие разных органов правопорядка при расследовании тяжких преступлений. Так, по упомянутому выше делу о разбойном нападении на сына боярского Плясова пойман сбежавший из-под стражи один из подозреваемых Рогач, который сидел «за приставом» у осадного головы Шишкина, а непосредственными караульщиками были пушкарь Сальников и еще шесть человек. Но и здесь Рогач сумел бежать, за что Шишкин был взят под стражу («за пристава»), а Сальников и его помощники были посажены в тюрьму. В отношении этих лиц был послан запрос в Разбойный приказ, откуда за подписью дьяка Г. Теряева была прислана «указная роспись», согласно которой с караульщиков следовало взыскать часть имущества, а их самих выпустить на месяц с условием, что они поймают и приведут в приказную избу Рогача. Не оставил Разбойный приказ без внимания и происшествие с отданным на поруки обвиняемым Тарасовым, который был убит – предписывалось выяснить обстоятельства убийства, выявить и поймать убийц и доложить об этом в Разбойный приказ, а с поручителей Тарасова «доправить выть» (здесь и далее по этому дела как штраф); имущество самого Тарасова предписывалось продать «на государя», то есть Тарасов также признавался виновным. В этой же «росписи» Разбойный приказ сообщал приговоры в отношении других участников разбойного нападения. Не был обойден вниманием и поп Яков – приговор в отношении него состоял в том, что с него также нужно было «доправить выть» и 20 рублей, которые он «вымучил» у Плясова, которые ему и отдать, а самого попа Якова – посадить в тюрьму до «государева указу». В сентябре 1632 г. (то есть спустя почти три года!) тот же губной староста Тарарыков продавал имущество, изъятое у виновных в совершении разбойного нападения на Плясова. «Опальные животы» покупали местные атаманы и «торговые люди», которым губной староста давал купчие записи [5].

В итоге по данному дел правосудие состоялось – виновные были выявлены, подвергнуты наказанию, а потерпевший получил компенсацию за полученный вред. Главным дознавателем и следователем был губной староста Тарарыков, который имел свой аппарат. Деятельность Тарарыкова, вероятно, можно расценивать как позитивную, равно как и, выражаясь современным языком, активную гражданскую позицию потерпевшего Плясова, проявившего необходимую настойчивость и доверявший губному старосте. Вместе с тем некоторые помощники губного старосты (целовальники, пушкари, сторожа, караульщики), судя по материалам дела, были замешаны во взяточничестве. Есть также основания полагать, что действовала разветвленная преступная группа, куда входили даже и священнослужители. Тот факт, что эта группа была выявлена только в результате расследования совершенного преступления, говорит о том, что предупредительная работа профилактического характера практически не велась – собственно, тогда вопрос об этом и не стоял, поскольку не было органа, который мог бы заниматься ею на системном уровне.

Анализ указанных документов, включая материалы по этому уголовному делу показывает, что в целом в Московском государстве был сформирован правоохранительный аппарат по борьбе с общественно опасными деяниями (преступлениями), в том числе по наиболее тяжким, к которым относились разбойные нападения; этот аппарат обладал определенными полномочиями применять меры государственного принуждения [13]. При этом уже началось выделение специальных органов, которые занимались борьбой с преступностью как на уровне центрального аппарата (Разбойный приказ, Приказ сыскных дел), так и на местах (сыщики, караульщики). Вместе с тем на местах розыском, следствием активно занимались воеводы и губные старосты, то есть должностные лица, имевшие более широкую компетенцию. Кроме того, в рассматриваемый период еще не был организован институт профилактики преступлений.

Библиографический список

1.    1 Лядов А. О. Уголовный сыск в дореволюционной России (историко-правовой аспект): дисс. ... канд. юрид. наук. СПб., 1997.

2.    РГАДА. Ф. 210. Оп. 4. Дела десятен. Д. 87. Л. 198.

3.    Глазьев В. Н. Власть и общество на Юге России в XVII веке. Воронеж, 2001.

4.    РГАДА. Ф. 210. Оп. 15. Д. 298. Л. 247-249.

5.    Материалы для истории Воронежской и соседних губерний. Воронеж, 1887. Т. 1. № 135.

6.    Уставная книга Разбойная приказа (ред. 1624–1631 гг.) // Законодательные акты Русского государства второй половины XVI – первой половины XVII вв. Тексты. М., 1985. Т. 2

7.    Соборное уложение от 19.01.1649 г. // ПСЗ-1. № 1.

8.    Сокольский В. Главнейшие моменты в истории повального обыска // Университетские известия. Киев, 1871. № 6. С. 21–32.

9.    Дмитриев Ф. История судебных инстанций и гражданского апелляционного судопроизводства от Судебника до учреждения о губерниях. М., 1859.

10.Выписка из деяний собора бывшего в сем году в Москве «О лицах духовного ведомства» от 17.06. 1667 г. // ПСЗ-1. № 412.

11.Старков О. В., Упоров И. В. Теория государства и права: учебник (3-е изд., перераб., и доп.). М., 2012.

12.Упоров И. В., Кузовлева Г. В. Представительство народа (населения) в органах публичной власти: сущность и политико-правовая характеристика // Общество и право. 2015. № 2 (52). С. 30–34.

13.Курдюк П. М., Упоров И. В., Акопян А. А. Преступность как социально-опасное явление и государственное принуждение как метод его нейтрализации: монография. Краснодар, 2007.