Каталог статей из сборников научных конференций и научных журналов- Участие Китая в БРИКС: текущие приоритеты и возможности развития

Б. Е. Жамсаранова

студентка, e-mail: bayarmazhams2006@gmail.com,

Бурятский государственный университет, г. Улан-Удэ, Республика Бурятия, Россия

Асимметрия, с которой стоит начинать разговор о китайских приоритетах в БРИКС, зафиксирована в статистике взаимной торговли. В. Ю. Саламатов, А. В. Тангаева и А. А. Жаркова приводят данные, согласно которым в 2023 г. на КНР пришлось около 42 % совокупного взаимного товарооборота стран объединения, а на Россию – 17 % [3, с. 12]. Их же таблица показывает обратную сторону этого соотношения: партнеры по БРИКС обеспечивают лишь 14,2 % внешнеторгового оборота самого Китая, тогда как для России аналогичный показатель достигает 46,8 % [3, с. 12]. Пекин выступает крупнейшим торговым участником группы и одновременно тем из участников, для кого группа наименее значима в узкоторговом измерении. Искать приоритеты КНР внутри объединения логичнее поэтому в институциональной и валютно-финансовой плоскости, а не в торговой статистике.

Масштаб самого объекта при этом заметно вырос. А. В. Бондаренко, А. В. Примак и М. С. Набойченко оценивают номинальный ВВП блока после расширения в 30,5 трлн долл. (26,8 % мирового выпуска), его долю по паритету покупательной способности – примерно в 46 %, а контроль над мировым предложением сырой нефти – в 42 % [2]. Оценки состава расширенного БРИКС в литературе расходятся: названные авторы включают в него Саудовскую Аравию, тогда как Г. Э. Мерино и Цзян Тяньцзяо фиксируют отложенное решение Эр-Рияда наряду с отказом Аргентины [7].

Первый и наименее очевидный приоритет Пекина связан с управлением самим процессом расширения объединения. Исследователи Института финансовых исследований Чунъян при Народном университете Китая Ван Вэнь и Чэнь Лун описывают нынешнее состояние механизма БРИКС формулой «трех нет»: нет постоянного секретариата, нет собственного аппарата и административного персонала, нет органа исполнения и контроля [9, p. 45]. При консенсусной модели принятия решений это означает, что степень выполнения согласованной повестки задается тем, насколько она важна для очередного председателя. Авторы иллюстрируют тезис цифровой экономикой, одним из трех ключевых направлений сотрудничества: объем посвященных ей фрагментов в итоговых декларациях саммитов колеблется от менее чем ста до более чем четырехсот слов, а в декларации саммита в Нью-Дели цифровая экономика не упомянута вовсе [9, p. 44]. Разрыв в исходных условиях усугубляет проблему. При 99 % проникновения интернета в ОАЭ и 77,5 % в Китае Эфиопия располагает показателем в 16,7 % при среднемировом уровне 59,7 % [9, p. 45].

Предложения китайских авторов носят подчеркнуто процедурный характер. Ван Вэнь и Чэнь Лун настаивают на выработке критериев приема по принципам постепенности, функциональности и сбалансированности, вплоть до испытательного срока для стран-кандидатов, и связывают эту идею с историей несостоявшегося вступления Аргентины [9, p. 50]. Они же предлагают создать Совет министров сотрудничества БРИКС со специальным консультативным комитетом, ввести совместную оценку повестки уходящим и действующим председателями, а также учредить региональный комитет сотрудничества для взаимодействия с международными организациями по модели «БРИКС+» [9, pp. 50–51]. Отметим, что все перечисленное усиливает управляемость объединения, не создавая наднационального центра. Такая конструкция отвечает интересам КНР как крупнейшего участника: правила становятся предсказуемыми, а вес голоса по-прежнему определяется экономическим потенциалом.

Внешнюю мотивировку этого курса описывают Б. Ли и Х. П. Симс. Расширение БРИКС+ они трактуют как инструмент наращивания международной легитимности Китая, а включение ресурсообеспеченных государств, находящихся вне орбиты западного либерального порядка, – как сознательный выбор, позволяющий Пекину говорить от имени недопредставленных регионов [6].

Г. Э. Мерино и Цзян Тяньцзяо помещают то же явление в иную систему координат. Для них БРИКС+ выражает «неподчинение» крупных полупериферий мировой системы, а расширение продолжает процесс, обозначившийся в 2020 г., когда объединение обошло «Группу семи» по доле в мировом ВВП, рассчитанном по паритету покупательной способности [7]. Авторы приводят и оценку вклада отдельных экономик в рост мирового хозяйства: в 2023 г. на Китай пришлось 25 % прироста, на Индию – 15 %, тогда как Европа и США вместе дали от 17 до 23 % [7]. Ценность такой оптики в том, что она не сводит поведение Пекина к соперничеству с Вашингтоном, а объясняет его через структурный сдвиг, в котором Китай выступает наиболее заметным, но не единственным элементом.

Торгово-инвестиционный приоритет выражен гораздо конкретнее и поддается прямому измерению.

Д. С. Соколан подсчитала, что за 2005–2022 гг. Китай направил в страны БРИКС свыше 180 млрд долл. прямых инвестиций, из которых около 76 млрд пришлось на Бразилию (42 %), 59,5 млрд – на Россию (32 %), 34,9 млрд – на Индию (19 %) и 13,3 млрд – на ЮАР (7 %) [4, с. 8]. Отраслевое распределение еще выразительнее: более 106 млрд долл. (59 %) поглотила энергетика, 18,9 млрд (10 %) – металлургия, 11 млрд (6 %) – автомобилестроение [4, с. 12]. Такая структура плохо согласуется с риторикой равноправной интеграции. Китайский капитал идет туда, где страны БРИКС обладают ресурсной специализацией, и воспроизводит внутри объединения ту же модель, которую Пекин реализует в рамках инициативы «Пояс и путь». Показательно и распределение долей в Азиатском банке инфраструктурных инвестиций, где КНР принадлежит 30,7 %, Индии – 8,6 %, России – 6,7 % [4, с. 8]. Штаб-квартира Нового банка развития также размещена в Китае.

Российско-китайская торговля дает наиболее наглядный срез этой модели. Китайские исследователи Янь Цзиньлин, Лю Цюань и Назерке Есбол приводят данные, по которым в структуре китайского импорта из России за 2024 г. энергоносители заняли 73,5 %, металлы – 11,5 %, древесина с целлюлозой и картоном – 7,4 %, тогда как в экспорте КНР в Россию машиностроительная и электронная продукция составила 37,46 %, транспортное оборудование – 22,75 % [5]. Сами авторы называют инвестиционное взаимодействие поверхностным и объясняют это расчетными трудностями, санкционными рисками и регуляторной неопределенностью [5]. Вывод позволяет в некоторой степени дать оценку всего объединения: даже в наиболее близкой Пекину политически паре внутри БРИКС сотрудничество остается сырьевым по содержанию.

Валютно-финансовый приоритет обсуждается чаще прочих и оценивается наименее аккуратно. Институциональный вклад КНР здесь бесспорен. В. Ю. Саламатов, А. В. Тангаева и А. А. Жаркова напоминают, что в Пуле условных валютных резервов объемом 100 млрд долл. китайский взнос составляет 41 млрд против 18 млрд у Бразилии, России и Индии и 5 млрд у ЮАР [3, с. 9]. Инфраструктура расчетов в юанях выстраивалась Пекином задолго до нынешнего расширения: офшорный рынок в Гонконге открыт в 2009 г., система трансграничных межбанковских платежей CIPS запущена в 2015 г. [3, с. 11]. Те же авторы называют КНР наиболее продвинутым участником БРИКС в области цифровых валют и связывают перспективу финансового суверенитета группы прежде всего с проектами вроде трансграничной платформы mBridge [3, с. 15].

Масштаб достигнутого стоит, однако, соотнести с глобальными пропорциями. М. Тейлор приводит данные, согласно которым доля доллара в распределенных валютных резервах снизилась с 71 % в 1999 г. до 57,4 % ко II кварталу 2024 г., но юань к III кварталу 2024 г. занимал лишь 2,2 % таких резервов, а в трансграничных платежах 2023 г. на него приходилось около 3 % против 46 % у доллара и 24 % у евро [8, p. 439]. Гораздо резче изменилась внутренняя картина: к июлю 2024 г. в юанях проводилось 53 % входящих и исходящих операций самого Китая против 40 % в 2021 г. и 0,3 % в 2010 г. [8, p. 439]. Разрыв между этими двумя рядами и составляет содержание китайской стратегии в трактовке Тейлор: Пекин выбрал интернационализацию через торговые расчеты, отказавшись от либерализации счета операций с капиталом [8].

Ограничения такого выбора признают и российские авторы. Например, в отдельных исследованиях указывается, что юань не соответствует статусу универсального платежного средства из-за государственного вмешательства в курс и жесткого контроля над движением капитала, а финансовая поддержка партнеров по БРИКС несет риски для самой китайской экономики [3, с. 14].

Ограничения не исчерпываются валютными неудобствами. Д. О. Анофриков отмечает асимметрию влияния внутри группы, где Китай остается второй экономикой мира, а ЮАР существенно уступает по масштабам. Он приводит вывод Н. Дуггана с соавторами о том, что Новый банк развития встроен в существующую архитектуру и сам по себе не дает БРИКС возможности переписать глобальные финансовые правила [1, с. 52–53]. К этому добавляется прямое санкционное давление: по данным Янь Цзиньлин, Лю Цюаня и Назерке Есбол, к марту 2024 г. вторичные санкции затронули 80 % расчетных операций между Китаем и Россией [5].

В завершение можно сделать три вывода о нынешней конфигурации китайского участия в БРИКС. Приоритеты Пекина здесь проработаны неравномерно: наиболее плотно выстроен валютно-расчетный контур, где Китай действует преимущественно собственными инструментами (CIPS, двусторонние свопы, цифровой юань), слабее – инвестиционный, где БРИКС служит скорее географической рамкой для «Пояса и пути», и слабее всего – собственно институциональный, недостроенность которого признают сами китайские исследователи.

Возможности развития лежат в обратном порядке. Так, процедурная повестка, предложенная Ван Вэнем и Чэнь Луном, выглядит наиболее привлекательной для реализации областью, поскольку здесь вклад КНР способен дать эффект для всей группы, не упираясь ни в конвертируемость юаня, ни в санкционные ограничения третьих стран. Ключевым ограничителем при этом остается зафиксированная в начале статьи асимметрия: пока БРИКС обеспечивает Китаю около одной седьмой внешнеторгового оборота, объединение будет для Пекина инструментом легитимации и расчетной автономии, но не приоритетным экономическим пространством.

Библиографический список

1.     Анофриков Д. О. Роль БРИКС+ в построении нового экономического порядка // Вестник Сибирского института бизнеса и информационных технологий. 2026. Т. 15, № 1. С. 50–57.

2.     Бондаренко А. В., Примак А. В., Набойченко М. С. Расширение BRICS+ как инструмент перераспределения мировой экономической мощи // Human Progress. 2024. Т. 10, вып. 12. С. 21. URL: http://progress-human.com/images/2024/Tom10_12/Primak.pdf (дата обращения: 25.08.2026).

3.     Саламатов В. Ю., Тангаева А. В., Жаркова А. А. Расширение БРИКС 2024: финансовый суверенитет в продвижении торговой интеграции // Российский внешнеэкономический вестник. 2025. № 6. С. 7–23.

4.     Соколан Д. С. Инвестиционная деятельность Китая в странах БРИКС // Геоэкономика энергетики. 2023. № 4 (24). С. 6–23.

5.     Янь Цзиньлин, Лю Цюань, Назерке Есбол. Российско-китайское торгово-экономическое сотрудничество в контексте новой модели развития Китая: состояние, факторы и тенденции развития // Теория и практика общественного развития. 2025. № 12. С. 181–196.

6.     Lee B. T. F., Sims J. P. Legitimacy Through Diversity: China’s Leadership in the BRICS+ Expansion for Global Balance // Fudan Journal of the Humanities and Social Sciences. 2024. DOI: 10.1007/s40647-024-00411-6.

7.     Merino G. E., Jiang Tianjiao. BRICS+ and the Global Power Transition // Chinese Political Science Review. 2026. Vol. 11. P. 429–461.

8.     Taylor M. Challenging Dollar Dominance? The Geopolitical Dimensions of Renminbi (RMB) Internationalisation // Journal of Current Chinese Affairs. 2025. Vol. 54, No. 3. P. 430–447.

9.     Wang W., Long C. A New Era of “Greater BRICS Cooperation”: The Future of the World and China’s Role // BRICS Journal of Economics. 2024. Vol. 5, No. 4. P. 37–54.