Каталог статей из сборников научных конференций и научных журналов- Религиозная рецепция Льва Толстого в Иране: от исламского прочтения к бахаистской интерпретации

М-Дж. Пейкани, аспирант, e-mail: j.paykani@yahoo.com,

Казанский федеральный университет, г. Казань, Республика Татарстан, Россия

Введение

Литературно-художественное и религиозно-философское наследие Л.Н. Толстого продолжает оставаться актуальным. За пределами России писатель воспринимается не только как классик мировой словесности, но и как философ, чьи мысли затрагивают фундаментальные вопросы религии, морали, духовной свободы и нравственного самосовершенствования.

В этом контексте особенного внимания заслуживают вопросы восприятия личности и творчества Л. Н. Толстого в Иране, где интерес к русскому классику, писателю всемирного значения, с одной стороны, имеет глубокие исторические корни, а с другой – остается важным фактором духовно-культурных процессов текущего дня, не теряет современного звучания. 

Произведения Л. Н. Толстого привлекли внимание иранского общества в конце XIX – начале XX века. Сыграло тут свою роль несколько тесно переплетенных между собой обстоятельств: расширение русско-иранских культурных связей, развитие переводческого дела и растущий интерес иранской интеллигенции к русской литературе и культуре вообще. Информации о том, когда, где и как впервые публиковались произведения Л. Н. Толстого в Иране, к сожалению, до сих пор крайне мало. Это объясняется как недостатком библиографических материалов, так и тем, что многие книги иностранных авторов выходили в Иране под другими названиями, часто без указания года и места издания (частая на Востоке практика: она встречается не только в шахском Иране, но и, например, в Турции времен османского владычества и раннего республиканского правления). Тем не менее известно, что уже в начале XX века иранцы прекрасно знали о Л. Н. Толстом и высоко ценили его. Об этом, в частности, свидетельствует в одном из своих писем в Ясную Поляну русский рабочий Д. Г. Рубан. Когда в 1901 году, работая на руднике близ Энзели (город в северной части Ирана, на берегу Каспийского моря, в провинции Гилян, которую, между прочим, в начале 1920-х годов посетил футурист Велимир Хлебников в составе частей Красной Армии), он рассказал своим товарищам-иранцам об отлучении Л. Н. Толстого от церкви; те, по его словам, стали шумно выражать писателю искреннее одобрение (сведение, почерпнутое нами из фундаментальной книги А.И. Шифмана «Лев Толстой и Восток», см. в ней специальный раздел, посвященный проблемам рецепции Л. Н. Толстого в Иране: [24]).

 Поначалу в Иране нравственно-этическую сторону толстовского творчества воспринимали сквозь литературную призму. Но со временем возник – и притом в чрезвычайно устойчивых формах – интерес к религиозным аспектам его сочинений. В иранском обществе Л. Н. Толстой постепенно стал восприниматься как философ-моралист, который критикует материализм и ратует за духовное обновление человека и человечества.

Поздние религиозно-философские идеи Л. Н. Толстого – его критика институционализированной религии, неприятие церковного догматизма, поиск всеобъемлющих нравственных основ жизни и утверждение того, что внутренняя вера важнее внешней обрядовости, – все это становится ключевым, принципиальным для понимания того, как Л. Н. Толстого осмысляют в Иране. Многие иранские критики и богословы целиком и полностью соглашались с этими основосущими гранями мировоззрения русского писателя. В результате возник ряд небезынтересных интерпретаций его личности и творчества.

В иранской гуманитаристике сложились два главных «типа» толкования Л. Н. Толстого – исламский и бахаистский.

В исламском дискурсе основное внимание уделяется нравственному содержанию текстов Л. Н. Толстого, стремлению к духовно-душевному очищению, а также тому, насколько отдельные стороны его взглядов сближаются с мусульманской мистической традицией. В ряде исследований, проведенных в Иране, обнаружились переклички между идеями Л. Н. Толстого и творческими суждениями таких суфийских мыслителей, как Джалал ад-Дин Руми и Фарид ад-Дин Аттар.

Что касается бахаистской модели понимания Л. Н. Толстого, то она трактует его как сторонника пацифизма, идеи единства человечества на духовной почве и религиозном универсализме. Определенную роль здесь играет тот факт, что на биографическом уровне прослеживается подчеркнуто уважительное отношение Л. Н. Толстого к религиозно-идеологическим движениям Востока, а также его, писателя, связь с деятелями бахаизма начала XX столетия. В бахаистском дискурсе Л. Н. Толстого зачастую оценивают как мыслителя, который предвосхитил современные межрелигиозные дискуссии и отстоял идею планетарного духовно-этического единства.

Хотя существует немало работ о том, как воспринимают русскую литературу в Иране, до сих пор не было проведено сравнительного исследования того, как именно Л. Н. Толстого интерпретируют в исламской и бахаистской философии. В наши дни большинство толстоведческих исследований рассматривают либо общие аспекты восприятия русской классики в Иране, либо частные стороны религиозного мировоззрения Л. Н. Толстого (при этом безотносительно к тому, как они используются в иранских дискурсивных практиках).

Цель данного исследования, таким образом, – понять, разобраться в том, как религиозные (богословские) интерпретации личности и идей Л. Н. Толстого воспринимаются в иранском интеллектуальном пространстве.

Для достижения поставленной цели предполагается решение следующих задач: 1) изучить особенности исламского прочтения Л. Н. Толстого в Иране; 2) определить специфику бахаистской интерпретации Л. Н. Толстого; 3) выявить общие и отличительные черты исламской и бахаистской рецепции; 4) уточнить роль и место Л. Н. Толстого в современном межрелигиозном и интеллектуальном дискурсе Ирана.

В основе нашего исследования лежат три метода: 1) сравнительно-исторический, 2) герменевтический и 3) дискурс-анализ. Что касается конкретных материалов, то мы опираемся на сочинения Л. Н. Толстого, его публицистику и письма, а также работы российских, иранских и западных авторов и труды, связанные с бахаистской традицией и иранским религиозным дискурсом XX–XXI веков.

Научная новизна статьи состоит в том, что в ней представлен опыт изучения религиозной интерпретация Л. Н. Толстого в Иране через сопоставление двух моделей рецепции (мусульманской и бахаистской).

1. Исламское прочтение Л. Н. Толстого в Иране

1.1. Л. Н. Толстой как нравственный мыслитель в исламском дискурсе

В Иране Л. Н. Толстой воспринимается и как классик русской литературы, и как нравственный мыслитель («маяк», «ориентир») универсального плана, чьи идеи соотносятся с исламской этикой и духовной традицией Востока. В иранских публикациях последних десятилетий особое внимание уделяется критике Л. Н. Толстым материализма, насилия, социальной несправедливости. Именно эти аспекты способствовали включению Л. Н. Толстого в религиозно-философский дискурс современного Ирана.

Иранские исследователи нередко интерпретируют Л. Н. Толстого сквозь призму исламского понятия «ахляк» (اخلاق) – нравственного совершенствования. Его идеи о внутреннем очищении, непротивлении злу насилием, моральной ответственности личности и духовном самосовершенствовании сопоставляются с мусульманской этической традицией, восходящей к Корану, Сунне и классической арабо-мусульманской философии [9, с. 205]. В этой перспективе Л. Н. Толстой рассматривается в качестве мыслителя, стремившегося вернуть религии ее подлинную, первозданную нравственную сущность вне институциональных форм и догматического авторитета [7, с. 114].

Особенное значение для иранского восприятия Л. Н. Толстого имеет его интерес к фигуре пророка Мухаммада. В иранской научной литературе регулярно упоминается составленный Л. Н. Толстым сборник «Изречения Магомета, не вошедшие в Коран», интерпретируемый как свидетельство почтительного отношения русского писателя к исламской духовной школе. Этот текст активно цитируется как в академических, так и в религиозно-просветительских публикациях [3, с. 27]. Кроме того, иранские авторы подчеркивают близость толстовской критики церковного институционализма к исламскому представлению о прямой и непосредственной ответственности человека перед Богом, Всевышним [3, с. 143]. В целом ряде работ Л. Н. Толстой представлен как религиозный реформатор, выступавший против формализации веры, стремившийся к восстановлению ее глубинного, этического ядра, стержня.

1.2. Л.Н. Толстой и исламская этика

Одним из центральных направлений иранской рецепции Л. Н. Толстого является сопоставление его этического учения с мусульманской морально-философской доктриной. В иранских исследованиях отмечается, что толстовское понимание добра, смирения, любви к ближнему и отказа от насилия имеет многочисленные параллели в исламской этике, особенно – в ее мистико-нравственном, суфийском направлении [3, с. 56].

Внимание уделяется идее самосовершенствования человека. Л. Н. Толстой, подобно мусульманским мыслителям классического периода, рассматривал духовную работу над собой как основу настоящей, не напускной религиозности. Иранские исследователи, как правило, сопоставляют его взгляды с концепцией «тазкийат ан-нафс» (تزکیة النفس) – очищения души, являющейся одним из фундаментальных элементов исламской этики. В этом контексте произведения Л. Н. Толстого воспринимаются не только как художественные тексты, но и как форма нравственного наставления, проповедничества [22, с. 56].

В иранском академическом дискурсе также подчеркивается близость толстовского пацифизма к исламскому пониманию справедливости и милосердия [3, с. 188]. Несмотря на различие религиозных традиций, идеи Л. Н. Толстого о недопустимости насилия, духовной свободе, трактуемой в качестве ответственности личности перед Богом и людьми и приоритете нематериальных ценностей над материальными, интерпретируются как созвучные исламскому гуманистическому мировоззрению.

Некоторые иранские авторы обращают внимание на критику Л. Н. Толстым цивилизационного материализма Запада. Эта тема в наибольшей степени актуализировалась после Исламской революции 1979 года, когда вопрос о противостоянии духовности и модернистского секуляризма стал одним из ключевых в общественно-философском дискурсе страны.

1.3. Л.Н. Толстой и суфийская традиция

Совершенно отдельное место в иранской рецепции Л. Н. Толстого занимает сопоставление его духовных исканий с суфийской традицией. Ряд исследователей отмечает, что нравственно-религиозная философия Л. Н. Толстого демонстрирует концептуальную близость с идеями классического суфизма, прежде всего с учением о внутреннем пути человека к божественной истине, духовном очищении и любви как высшей форме религиозного опыта.

В этом контексте особую роль играют сопоставления Л. Н. Толстого с творчеством Джалал ад-Дин Руми и Фарид ад-Дин Аттар. Иранские исследователи настаивают на том, что толстовское понимание духовного совершенствования человека во многом перекликается с суфийской концепцией внутреннего пути («тарикат»), предполагающей отказ от эгоизма, материальных привязанностей и внешнего, сухого формализма в деле веры [22, с. 56].

Наиболее характерным примером включения Л. Н. Толстого в контекст иранской духовной традиции стали оценки известных иранских литераторов первой половины XX века. Так, Рашид Ясеми отмечал, что для персидского читателя многие философские и нравственные идеи автора «Войны и мира» не являются абсолютно новыми, поскольку они созвучны с богатой традицией персидской мистической мысли. Свое внимание Р. Ясеми обращал не столько на отдельные аспекты учения Л. Н. Толстого, сколько на его духовную биографию, взятую как целое: «Жизнь Толстого можно считать образцом тех легендарных духовных состояний, которые мы встречаем в биографиях великих иранских мистиков – Санаи, Аттара, Руми и Ираки. Его духовная эволюция позволяет наблюдать тот внутренний переворот, о котором мы лишь фрагментарно знаем из жизнеописаний персидских суфиев», – писал он [22, с. 57].

Данная оценка чрезвычайно показательна, ибо демонстрирует важную для иранской среды тенденцию воспринимать Л. Н. Толстого не только как писателя мирового уровня и значения или религиозного мыслителя-проповедника, но и как фигуру, близкую к традициям исламского мистицизма.

Сопоставление Л. Н. Толстого с Аттаром связано с темой духовных странствий и поиска истины. В произведениях Аттара путь человека к Богу представляет собой сложный процесс внутреннего очищения и преодоления собственных слабостей («страстей»). Аналогичные мотивы исследователи обнаруживают и в позднем творчестве Л. Н. Толстого, прежде всего в его религиозно-философских сочинениях и публицистике.

Особенно часто в иранских работах проводится параллель между нравственным максимализмом Л. Н. Толстого и мистической этикой Руми. Как и Руми, Толстой рассматривал любовь в качестве основы духовного существования, всеобщего принципа преодоления вражды и насилия [3, с. 121].

Любопытной иллюстрацией исламской интерпретации Л. Н. Толстого в Иране может служить предисловие Хомаюна Санатизаде к сборнику под названием «23 рассказа Толстого». Санатизаде впрямую сопоставляет Л. Н. Толстого с Джалал ад-Дином Руми, указывая на то, что рассказы русского писателя являются своеобразным аналогом персидского «Маснави» (главный труд Руми) в русской культуре. По мнению переводчика, оба автора опираются на священные тексты: Руми – на Коран, Л. Н. Толстой – на Евангелие. Такое сопоставление свидетельствует о стремлении иранских интеллектуалов включить Л. Н. Толстого в контекст своей духовной и литературной традиции [18, с. 8].

Вызывает определенный интерес статья Мохаммада Али Эслами Нодушана «Толстой – Мявлана нового времени», опубликованная в журнале «Ягма» («Наследие») в 1974 году. Автор рассматривает Л. Н. Толстого и Руми как представителей единой духовной традиции, основанной на поиске универсальной истины и путях совершенствования. Несмотря на различие культурных контекстов, Нодушан обнаруживает сходства двух «титанов»: духовные кризисы, пренебрежительное отношение к материальному миру, стремление к нравственному обновлению человека [10, с. 10].

Дополнительным аргументом в пользу сопоставления Л. Н. Толстого с суфийской традицией являются исследования, посвященные восприятию им творчества Джалал ад-Дина Руми. Как показали С. Рокнизаде, С. А. А. Мирбагери Фард и С. М. Роузатиян, Л. Н. Толстой неоднократно обращался к знаменитому сюжету о Мусе и пастухе из «Маснави» Руми. Хотя писатель не знал имени автора и воспринимал этот текст как арабскую притчу, он включал его в свои сборники, цитировал в переписке, использовал в нравственно-религиозных размышлениях. Исследователи полагают, что Л. Н. Толстой увидел в этой истории отражение собственных духовных исканий, свое понимание живой религиозности, противопоставленной формализму и догматизму [16, с. 211].

Указанный факт в иранском религиозном сознании занимает весьма важное, приметное место, поскольку позволяет рассматривать сопоставление Л. Н. Толстого и Руми не только как результат позднейшей интерпретации со стороны иранских исследователей, но и как отражение реального интереса русского писателя к отдельным элементам суфийской доктрины.

В современной иранской науке сохраняется тенденция сопоставления Л. Н. Толстого-морализатора с представителями мусульманской мистической традиции. Так, С. М. Сейедагаи Резаи и Ф. Балу рассматривают концепцию единства бытия в творчестве Руми и Л. Н. Толстого, выявляя сходные представления о духовном единстве мира и человека [19, с. 120].

В современных иранских исследованиях отдельные художественные произведения Л. Н. Толстого также интерпретируются сквозь призму исламской мистической традиции. Так, Дж. Карими Мотаххар, М. Яхьяпур и Р. Голамалишахи, анализируя рассказ Л. Н. Толстого «Крестный сын», отмечают его концептуальную близость к ряду коранических сюжетов и дидактических принципов исламского мистицизма. По мнению исследователей, центральная идея произведения – преодоление зла посредством добра – соотносится как с исламской этикой, так и с персидской суфийской традицией [12, с. 13].

Следует отметить то обстоятельство, что в работах иранских авторов не говорится о прямом влиянии суфизма на Л. Н. Толстого. Речь идет скорее о формировании особой модели культурного диалога, в рамках которой русский писатель включается в контекст восточной системы ценностей.

1.4. Л. Н. Толстой в современном иранском интеллектуальном дискурсе

Интерес для изучения религиозной рецепции Л. Н. Толстого в Иране представляют публикации журнала «Аине-йе ислам» («Зеркало Ислама»), издававшегося в 1940-е годы. На его страницах имя писателя неоднократно использовалось в качестве авторитетного свидетельства (символа) в пользу нравственных принципов ислама. Л.Н. Толстой в глазах иранских авторов стал едва ли не полноценным мусульманским философом-богословом.

Так, в 1944 году Мостафа Амели в статье «Религия и наука» обращался к оценкам ислама, данным европейскими мыслителями и учеными. Среди прочего автор приводит высказывание, приписываемое Л. Н. Толстому: «Читайте Коран, чтобы понять простоту религии ислама, чтобы постичь прекрасные истины жизни и познакомиться с высоким статусом этой чистой религии» [3, с. 13]. Независимо от вопроса об аутентичности данной цитаты, ее присутствие в иранском религиозном журнале свидетельствует о восприятии Л. Н. Толстого как мыслителя, благожелательно относившегося к исламу.

В статье «Ислам в мнении других», опубликованной в 1945 году, Аболфазл Гасеми характеризует Л. Н. Толстого как религиозного мыслителя и противника материалистического мировоззрения. Автор высказывает мысль, в соответствии с которой русский писатель призывал людей к познанию Бога и нравственному самосовершенствованию [6, с. 25]. Подобная интерпретация соответствует распространенному в иранской интеллектуальной среде восприятию Л. Н. Толстого как непререкаемого духовного авторитета.

Еще пример – статья Али Садраи «Порча свободы женщин» (1945). Она посвящена вопросам семьи и общественной морали. Споря с критиками исламского понимания роли женщины в обществе, автор цитирует высказывание, приписываемое Л. Н. Толстому. Исходя из него, рост числа разводов в Западной Европе связан с нравственным кризисом (разложением) современной цивилизации и разрушением традиционных норм поведения [17, с. 12]. В данном случае образ Л. Н. Толстого используется как аргумент в защиту исламских представлений о семье и модели социального поведения.

В 1946 году в журнале была опубликована статья анонимного автора «Путь к совершенству: сила веры», в которой приводилась толстовская цитата (скорее слова, приписываемые Л. Н. Толстому): «Вера истинна, когда никто не думает о ее недействительности» (т.е. вера существует только тогда, когда никто не сомневается в том, что она есть; любые сомнения так или иначе разрушают веру) [13, с. 31].

Наконец, в статье «Просчет» (1946) дано еще одно высказывание Л. Н. Толстого, которое связано с оценкой исторической роли пророка Мухаммада: «Мухаммед привел человечество к признанию Единого Бога, озарил их взор светом веры и дал людям понять, что все они перед Богом равны» [14, с. 8].

Эти и другие подобного рода публикации свидетельствуют о том, что в середине XX века в Иране существовала прочная традиция интерпретации Л. Н. Толстого как мыслителя, близкого к исламским духовным ценностям.

В итоге, материалы журнала «Аине-йе ислам» дают возможность проследить механизмы формирования исламского образа Л. Н. Толстого в Иране. Русский писатель воспринимался не только как величайший писатель, но и как авторитетный моральный мыслитель, чьи взгляды могли служить дополнительным аргументом в пользу универсальности исламских принципов.

В современной иранской гуманитарной мысли Л. Н. Толстой, безусловно, сохраняет статус одного из наиболее значимых русских авторов-классиков. Интерес к нему определяется не только художественной ценностью написанных Л. Н. Толстым произведений, но и актуальностью философско-нравственных идей. Творческое наследие Л. Н. Толстого активно изучается в университетской среде, переводится на персидский язык, становится объектом литературоведческих, философских и религиоведческих исследований (штудий).

Особое место Л. Н. Толстой занимает в иранских дискуссиях о соотношении религии, нравственности и модерности. Для многих иранских критиков и публицистов он представляет интерес в качестве мыслителя, подвергшего критике западную цивилизацию с ярко выраженных гуманистических позиций. В этом плане толстовское философско-публицистическое творчество становится инструментом осмысления таких проблем современности, как секуляризм, моральный релятивизм и кризис духовных смыслов [3, с. 201].

Необходимо отметить и то, что в современном Иране Л. Н. Толстой воспринимается как фигура межкультурного диалога между Россией и мусульманским Востоком. Его интерес к исламу, нравственной философии Востока, проблемам духовного пути способствует формированию образа писателя, способного преодолевать цивилизационные границы.

Современные иранские исследователи в лице М. Яхьяпур полагают, что в своих религиозно-философских поисках Л. Н. Толстой неоднократно сопоставлял ислам с другими конфессиональными системами, рассматривал его как религию, сохранившую первоначальную простоту монотеизма (единобожия). Согласно М. Яхьяпур, писатель особенным образом ценил в мусульманстве отсутствие сложной церковной иерархии и догматических посредников между человеком и Богом; это сближало его взгляды с отдельными аспектами исламского мировоззрения [23, с. 85].

В наши дни Иране сохраняется тенденция к религиозной интерпретации Л. Н. Толстого. Его наследие рассматривается как источник нравственно-философских идей, способных быть интегрированными в исламский контекст [7, с. 146]. Эта модель восприятия демонстрирует, что современная иранская рецепция Л. Н. Толстого выходит далеко за рамки литературоведения и затрагивает значительно более широкий круг вопросов, связанных с религией, культурной идентичностью, духовной философией современности.

2. Бахаистская интерпретация Л. Н. Толстого

2.1. Л. Н. Толстой и бахаизм

Особое место в иранской рецепции творчества Л. Н. Толстого занимает бахаистская интерпретация. В отличие от исламского дискурса, в котором Л. Н. Толстой воспринимался как моральный мыслитель, близкий к исламской этике и суфийской духовности, бахаистская традиция акцентировала универсалистский и религиозно-реформистский характер его взглядов. Для бахаистов Л. Н. Толстой – один из крупнейших критиков цивилизации, чьи идеи о нравственном совершенствовании человека, отказе от насилия и единстве человечества во многом соотносились с принципами бахаизма как религиозной доктрины.

Интерес бахаистов к Л. Н. Толстому был связан также с его критическим отношением к институциональной религии. Отрицание церковного авторитета, стремление к «внутренней религии» и убежденность в необходимости нравственного обновления человечества рассматривались бахаистскими авторами как признаки кризиса христианского мира и одновременно как знаки необходимости поиска универсальной истины. В бахаистской публицистике конца XX – начала XXI века Л. Н. Толстой нередко упоминался наряду с мыслителями, стремившимися преодолеть конфессиональные границы и сформулировать общечеловеческое понимание религии как таковой [8, с. 140].

Отдельное место в знакомстве иранской аудитории с наследием Л. Н. Толстого принадлежит Рухи Арбабу, публицисту, переводчику, деятелю культуры. Будучи приверженцем веры бахаи и страстным почитателем русской словесности, он сыграл важную роль в том, чтобы произведения русских классиков зазвучали на персидском языке. В первую очередь это касалось именно Л. Н. Толстого: благодаря Р. Арбабу иранские читатели получили возможность познакомиться со сборником «Будда и несколько других рассказов», куда входили сочинения Л. Н. Толстого малой эпической формы. Вместе с тем Р. Арбаб переводил произведения А. Н. Толстого, М. Горького, А. П. Чехова. Деятельность этого подвижника культуры наглядно демонстрирует, что в среде иранских бахаи толстовская мысль находила отклик не только в религиозно-философском плане, но и служила делу широкого культурного просвещения.

Существенную роль в формировании такого образа сыграла переписка Л. Н. Толстого с представителями бахаистского движения. Хотя прямые контакты писателя с бахаистскими лидерами были ограничены, сам факт знакомства Л. Н. Толстого с идеями бахаизма получил в бахаистской среде символическое значение. В дальнейшем это способствовало формированию представления о Л. Н. Толстом как о фигуре, духовно близкой идеям межрелигиозного единства и этического универсализма.

2.2. Бахаистское прочтение религиозных идей Л. Н. Толстого

В бахаистской интерпретации религиозное наследие Л. Н. Толстого рассматривалось свозь призму универсальной этики. Маркированное внимание уделялось идеям непротивления злу насилием, нравственного самосовершенствования и духовного братства. Эти положения соотносились с бахаистскими принципами единства человечества, отказа от религиозной вражды и необходимости морального прогресса общества.

Бахаистские авторы интерпретировали критику Л. Н. Толстым государства, войны и социальной несправедливости как выражение стремления к построению более гармоничного порядка. Л. Н. Толстой воспринимался бахаистами в качестве своеобразного «реформатора», выступавшего против догматизма и насилия. Подобное прочтение усилилось в бахаистской (как и в мусульманской) среде после Исламской революции 1979 года в связи с вопросами религиозной свободы и межконфессионального сосуществования [1, с. 27].

При этом бахаистское восприятие Л. Н. Толстого носило селективный характер. Из его сложной религиозно-философской системы выделялись универсалистские и гуманистические элементы, тогда как радикальная критика цивилизации или специфические аспекты толстовского христианства оказывались на периферии внимания. Тем самым в бахаистском дискурсе происходила своеобразная деконфессионализация Л. Н. Толстого, превращение его в яркий и непререкаемый символ универсальной, всечеловеческой этики [15, с. 55].

2.3. Образ Л. Н. Толстого в бахаистской традиции

В современной бахаистской традиции Ирана Л. Н. Толстой продолжает восприниматься как один из наиболее значимых представителей религиозно-этической мысли XIX–XX веков. Его фигура включается в контекст мировых мыслителей, выступавших за духовное единство человечества. В бахаистских публикациях и исследованиях Л. Н. Толстой сопоставляется с М. Ганди, Р. Тагором и другими деятелями, чьи идеи связаны с ненасилием [2, с. 92].

Для бахаистского дискурса характерно восприятие Л. Н. Толстого как «внешнего союзника»: многие положения его нравственного учения интерпретируются в качестве близких к бахаистским. Использование этой стратегии позволяет включать Л. Н. Толстого в транснациональный пантеон мыслителей, способствующих диалогу религий и культур. Одновременно образ Л. Н. Толстого в бахаистской среде отражает стремление иранских бахаистов интегрировать мировое культурное наследие в собственную религиозно-философскую традицию. В этом смысле рецепция Л. Н. Толстого выходит за рамки литературного интереса и становится частью более широкого процесса формирования универсалистской модели религиозной идентичности в Иране [5, с. 67].

3. Сравнительный анализ религиозной рецепции Л. Н. Толстого в Иране

3.1. Общие элементы исламской и бахаистской интерпретации

Несмотря на различия между исламским и бахаистским дискурсами в Иране, рецепция Л. Н. Толстого в обоих случаях обнаруживает ряд общих черт.

Прежде всего, Л. Н. Толстого воспринимают не столько как художника, сколько как мыслителя, который обращен к проблемам духовного кризиса современности. И в исламской, и в бахаистской интерпретациях на первом месте оказываются его этические идеи. Общим для них является и стремление вывести Л. Н. Толстого за рамки исключительно русской и христианской традиции. В обоих случаях происходит универсализация образа: исламские авторы сопоставляют его идеи с мусульманской этикой и суфизмом, а бахаистские мыслители вписывают его в канон универсальной религиозной философии. Кроме того, обе интерпретации делают акцент на том, как Л. Н. Толстой критикует институциональную религию и социальную несправедливость. Его неприятие формализма, догматизма и насилия трактуется как проявление установок на возврат к «подлинной религии», то есть такой, которая основана на чистой нравственности и внутреннем индивидуально-личном духовном опыте. В исламском дискурсе это сближает Л. Н. Толстого с суфийской традицией, а в бахаистской среде – с идеей универсального религиозного единства [2, с. 89].

3.2. Концептуальные различия

Наряду с общими чертами между исламской и бахаистской рецепцией Л. Н. Толстого есть и принципиальные различия. Они обусловлены особенностями самих религиозно-философских систем, их, так сказать, изначальной «природой». В исламском дискурсе Л. Н. Толстого осмысляют через призму нравственной философии. Мусульманские авторы Ирана стараются выявить точки соприкосновения между его взглядами и исламской традицией в таких «областях», как аскетизм, внутреннее очищение, самосовершенствование.

В бахаистской интерпретации акцент смещается в сторону универсалистского измерения. Бахаистские авторы рассматривают Л. Н. Толстого как участника глобального процесса духовного обновления (возрождения) человечества и как мыслителя, чьи идеи объективно созвучны принципам бахаизма. Если исламская рецепция чаще стремится «вписать» Л. Н. Толстого в собственную культурно-религиозную традицию, то бахаистская, напротив, включает его в транснациональное пространство универсальной духовности.

Различаются подходы и в вопросе о религиозной идентичности самого Л. Н. Толстого. В исламском дискурсе внимание сосредоточено на этической близости отдельных его идей (Л. Н. Толстой если не стал мусульманином, ибо не произнес формулы шахады, но, в сущности, шел к обретению мусульманской веры в своеобразной форме), тогда как бахаистская традиция склонна интерпретировать кризис толстовского христианства как свидетельство движения к универсальной, «надмирной» религиозной истине.

3.3. Л. Н. Толстой в пространстве межрелигиозного диалога

Особенность иранской рецепции творчества Л. Н. Толстого заключается в том, что его фигура постепенно превратилась в своеобразное пространство межрелигиозного диалога. Различные религиозно-интеллектуальные сообщества Ирана (мусульманские, суфийские и бахаистские) обращались к его наследию как к источнику моральной и духовной рефлексии. В результате сложилась уникальная ситуация, при которой один и тот же автор оказался включен сразу в несколько различных интерпретационных традиций.

Л. Н. Толстой в современном Иране функционирует не только как классик, но и как символ возможности этического и духовного общения между представителями разных культур. Его критика насилия, защита нравственного достоинства человека и стремление к внутренней религиозности оказались понятны людям, придерживающимися различных мировоззренческих программ. Поэтому-то толстовское наследие стало сущностным элементом интеллектуального диалога между религиозными традициями Ирана.

В более широком смысле это свидетельствует о способности мировой литературы выполнять функцию культурного посредничества. Иранская рецепция творчества Л. Н. Толстого показывает, что художественное и философское наследие способно преодолевать конфессиональные и цивилизационные границы, становясь частью общего дискурса о нравственности и религии. Тем самым Л. Н. Толстой выступает не только в качестве объекта интерпретации, но и своего рода медиатором межрелигиозного взаимопонимания в культуре современного Ирана.

Заключение

Современная иранская религиозная рецепция Л. Н. Толстого – сложный и многогранный интеллектуальный феномен, сформировавшийся на пересечении восприятия литературы, религиозной философии и межкультурного диалога. Роль Л. Н. Толстого в иранском контексте выходит за рамки традиционных представлений о русском писателе и приобретает хорошо выраженные черты универсального моралиста.

В Иране интерес к наследию Л. Н. Толстого давно вышел за рамки чисто литературоведческих изысканий. Его книги и философские взгляды возбуждают интерес богословов, мыслителей, педагогов. Творчество писателя осмысляется не просто как вершина мировой словесности, а как живой источник духовных идей, созвучных разным традициям, направлениям, школам.

В Иране Л. Н. Толстой воспринимается как мыслитель, чьи императивы созвучны исламской этике, а духовные искания сближаются с суфизмом.

В то же время бахаистская интерпретация подчеркивает универсалистскую потенцию толстовского мировоззрения. Л. Н. Толстой рассматривается в бахаистской традиции как мыслитель, чьи представления о нравственном единстве человечества, духовной свободе и критике догматизма соотносятся с принципами всеобщей этики и межрелигиозного согласия. При этом Л. Н. Толстого интерпретируют как фигуру духовного поиска и нравственного сопротивления кризису современности в обеих традициях, несмотря на концептуальные различия. Толстовская этика универсальна, что делает ее в иранской культуре платформой для межрелигиозного обсуждения.

В итоге, интерпретация Л. Н. Толстого в современном Иране показывает стабильный интерес к русской литературе и способность адаптироваться к мировой традиции в соответствии с религиозными и культурными контекстами.

Библиографический список

1.     Algar H. Sufism: Principles and Practice. – Berkeley: Mizan Press, 1979. – 214 p.

2.     Momen M. The Bahá’í Faith and World Religions. – Oxford: George Ronald, 2004. – 276 p.

3.     Nasr S. H. Islamic Philosophy from Its Origin to the Present. – Albany: SUNY Press, 2002. – 343 p.

4.     Амели М. Дин ва данеш (Религия и наука) // Аине-йе ислам (Зеркало Ислама). – 1944. – № 1. – С. 39

5.     Бахаулла. Ишрагат и сайере лохха (Ишрагат и другие скрижали). – Тегеран: Энтешарате мэлли бахаи, 1960. – 80 с.

6.     Гасеми Аболфазл. Ислам дар назаре дигаран (Ислам в мнении других) // Аине-йе ислам (Зеркало Ислама). – 1945. – № 8. – С. 12.

7.     Гусейнов А. А. Лев Толстой: нравственный поиск и этика ненасилия. – М.: ИФ РАН, 2004. – 264 с.

8.     Дарри Дж. Моталеате тарихи бабиат и бахаиат дар асаре моваррехан ва невисандэгане русси (Исторические исследования бабизма и бахаизма в трудах русских историков и писателей) // Хушехайе аз харман-е адаб ва хонар (Амбар литературы и искусства). – 1996. – С. 125–150.

9.     Идзуцу Т. Бог и человек в Коране: семантика коранического мировоззрения. – Куала-Лумпур: Islamic Book Trust, 2002. – 310 с.

10.  Ислами Нодушан М. А. Толстой Молави доране джадид (Толстой – Мявлана нового времени) // Ягма (Наследие). – 1974. – № 9.  – С. 27.

11.  Карими М. Рецепция Толстого в современном Иране // Вестник иранистики. – 2018. – № 4. – С. 98–110.

12.  Карими Мотаххар Дж., Яхьяпур М., Голамалишахи Р. Рассказ Л. Н. Толстого «Крестный сын» в свете исламско-мистических учений // Исламский мистицизм. – 2017. – Т. 13. – № 52.

13.  Дар масире такамол (Путь к совершенству: сила веры) // Аине-йе ислам (Зеркало Ислама). – 1946. – № 2. – С. 5.

14.  Мохасебе галат (Просчет) // Аине-йе ислам (Зеркало Ислама). – 1946. – № 7. – С. 36.

15.  Рафтати В. Бахаизм дар русси (Бахаизм в России) // Пажухеш-наме. – 1-й год издания. – № 2. – Онтарио: Канадский институт бахаистских исследований. – С. 53–57.

16.  Рокнизаде С., Мирбагери Фард С. А. А., Роузатиян С. М. Л. Н. Толстой и рассказ о Мусе и пастухе // Исследования мистицизма. – 2021. – № 34. – С. 207–232.

17.  Садраи Али. Фэсадэ азади занан (Порча свободы женщин) // Аине-йе ислам (Зеркало Ислама). – 1945. – № 12. – С. 24.

18.  Санатизаде Х. Бистосе гессе (Предисловие к сборнику «23 рассказа Толстого»). – Тегеран: Издательство Гатрех, 2005. – 320 с.

19.  Сейедагаи Резаи С. М., Балу Ф. Концепция единства бытия в мировоззрении Мявланы и Льва Толстого // Литература мистицизма. – 2021. – Т. 13. – № 25. – С. 117–149.

20.  Сулеймани А. Масабих ал-хидайа (Светоч в пути). – Тегеран: Энтешарате мэлли бахаи, 2010. – С. 481–490.

21.  Толстой Л. Н. Мухаммад – Посланник Аллаха / пер. с англ. Ата Эбрахими Рад. – Тегеран: Нашр-е Салес, 2006. – 158 с.

22.  Ясеми Р. Зендеги Толстой (Жизнь Толстого) // Шарк (Восток). – 1931. – № 5. – С. 18.

23.  Яхьяпур М. Отдельные аспекты взглядов Л.Н. Толстого на ислам // Вестник Иранской ассоциации русского языка и литературы. – 2010. – № 3. – С. 83–88

24.  Шифман А. И. Лев Толстой и Восток. – М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1971. – 552 с.