Просмотр публикаций по категориям:

И. В. Упоров, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор,

ORCID 0000-0002-0906-5228, e-mail: uporov@list.ru,

Российская академия естествознания,

г. Краснодар, Россия

В Московском государстве основная нагрузка в сфере реализации антикриминальной политики по общеуголовным преступлениям, возлагалась прежде всего на губные учреждения (губные и приказные избы и их аппараты во главе с губными старостами), которые, выражаясь современной терминологией, методологически (ссылки на законы, разъяснения, инструкции) обеспечивались приказами – органами центрального управления, при этом в данной сфере основными были Разбойный приказ, а также Приказ сыскных дел; но в повседневной деятельности эти учреждения находились в непосредственном подчинении воевод. Преступления в виде разбоя (разбойных нападений) наносили существенный вред общественным отношениям (так же, как кражи, убийства), соответственно на борьбе с этим общественно опасным деянием концентрировались усилия губных учреждений, и прежде всего в части розыска преступников [1, с. 43]. В этой связи нужно заметить, что в составе разбойников преобладали представители низких сословий – крестьяне, холопы, разного рода «гулящие» люди. Вместе с тем в разбоях принимали участие и представители более высоких сословий, что можно видеть, в частности, по содержанию некоторых десятен (деся́тни – документы в Московской Руси в XVI–XVII вв. в виде списков служилых людей).

И. В. Упоров, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор,

ORCID 0000-0002-0906-5228, e-mail: uporov@list.ru,

Российская академия естествознания,

г. Краснодар, Россия

Основную нагрузку в борьбе с правонарушениями, и прежде всего с преступностью среди несовершеннолетних и соответствующей профилактики в послевоенное (равно как и в последующее) время несли органы внутренних дел [1, с. 141]. В этой связи следует заметить, что после войны НКВД СССР определенным образом реструктуризировался. Так, специально созданная для этого 9 августа 1945 г. комиссия (во главе с С. Н. Кругловым) представила наркому Л. П. Берии довольно обширный проект изменений, среди которых было предложение упразднить Отдел НКВД СССР по борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью, передав его функции в ГУМ НКВД СССР. 10 января 1946 г. Л. П. Берия и С. Н. Круглов подписали акт приема и сдачи дел по НКВД СССР. В приемо-сдаточном акте, однако, вопреки представленному выше проекту Отдел по борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью в структуре НКВД сохранялся [2, с. 87–88], что свидетельствует о важности для советской власти этого направления правоохранительной деятельности. Несколько позже НКВД СССР в результате административных преобразований трансформировался в МВД СССР, в составе которого текущей борьбой с преступностью занималась милиция под руководством ГУМ (Главное управление милиции), где в апреле 1952 г. был создан отдел по предотвращению преступности со стороны несовершеннолетних (ранее эти функции выполняло Управление уголовного розыска [2, с. 88]). Что касается структуры пенитенциарных учреждений для подростков-правонарушителей, то она некоторым изменилась, но принципиальных изменений с довоенным временем не произошло [3, с. 276].

И. В. Упоров, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор,

ORCID 0000-0002-0906-5228, e-mail: uporov@list.ru,

Российская академия естествознания,

г. Краснодар, Россия

Во второй половине ХIХ в. в Российской империи всё активнее развивались капиталистические отношения, наблюдался определенный рост объемов производства, сопровождавшийся внедрением новых технологий. Для экономики государства этот факт, взяты сам по себе, конечно, имел позитивное значение. Однако одновременно более интенсивный рост промышленности сопровождался увеличением травматизма на предприятиях, учитывая, что охране труда и технике безопасности на системном уровне в российской промышленности внимания уделялось очень мало. Соответственно социальные выплаты рабочим при ограничении (потере) трудоспособности осуществлялись в весьма ограниченном в виде и в основном на крупных казенных предприятиях. Такое положение усугубляло протестное движение рабочих, и в обществе возникла дискуссия о том, как решить «рабочий вопрос» [1; 2 и др.]. Так, на Орехово-Зуевской фабрике рабочий, занимавшийся чисткой котлов, получил серьезную травму в результате прорыва большого объема горячего пара. После лечения, вернувшись на предприятие, ему без объяснений был вручен его рабочий паспорт, то есть он был уволен [3, л. 44]. Подобных случаев было немало. Один из фабричных инспекторов Московской губернии И. И. Янжул писал о том, что хозяин фабрики – по сути «неограниченный властитель и законодатель», и его «никакие законы не стесняют», более того, и он ими распоряжается по-своему, и ему, хозяину, рабочие обязаны «беспрекословным повиновением» – именно такая норма имела место на одной из инспектируемых им фабрик [4, с. 83].

И. В. Упоров, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор,

ORCID 0000-0002-0906-5228, e-mail: uporov@list.ru,

Российская академия естествознания,

г. Краснодар, Россия

После смерти Петра I на престол взошла неопытная в делах государственного управления Екатерина I. Воспользовавшись этим обстоятельством, более чем опытный Меншиков сумел путем политических маневров, в которых он бы искушен, сделать так, что был учрежден Верховный тайный совет как орган власти, который, де-факто стал управлять государством при формальном верховенстве на властной пирамиде императрицы, и, разумеется, Александр Меншиков имел значительное влияние. Указ о создании Верховного тайного совета состоялся в феврале 1726 г. [1], где, среди прочего, были определены полномочия Верховного тайного совета, в то числе Верховный тайный совет получал право рассматривать на своих заседаниях все вопросы государственной жизни, которые в Сенате и Коллегиях сочтут «самыми важными», о чем Сенат и Коллегии должны были письменно извещать Верховный тайный совет – «А из Сената и из других всех Коллегий писать, о чем самом важном деле случится, по сему: доношение в Верховный Тайный Совет» (ранее коллегии подчинялись Правительствующему Сенату [2, с. 37]). В этой связи в Указе уточнялось, что взаимодействие между Сенатом и Коллегиями должно было осуществляться посредством направления друг другу «промеморий», то есть обмена информацией служебного характера (в то время как ранее Сенат направлял предписывающие указы).

ЦЕННОСТИ ПРОСВЕЩЁННОГО ИСЛАМА И РОЛЬ КУЛЬТУРНОЙ ДИПЛОМАТИИ В ИХ УКРЕПЛЕНИИ

Пулатова С. А. ORCID: 0009-0000-4816-1696, e-mail: sevaraakmalovna@mail.ru,

Профессор, Координационно-методический центр по вопросам новейшей истории Узбекистана при АН РУз, г. Ташкент, Узбекистан

ВВЕДЕНИЕ

После обретения независимости Узбекистан, как страна, расположенная на стыке цивилизаций и культур, проделал большую работу по восстановлению своего исторического положения и национальных ценностей. Сегодня, когда Узбекистан вступил в качественно новый этап своего развития, переход от национального обновления к национальному процветанию определен как важнейший приоритет. Этого можно достичь, прежде всего, путем укрепления дружбы и сотрудничества с другими странами, активизации и развития связей в культурно-гуманитарной и духовной сферах.

ЭВОЛЮЦИЯ ЖЕНСКОГО ОБРАЗА В СОВЕТСКОМ КИНЕМАТОГРАФЕ ВРЕМЕН ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Г. И. Будякова, магистрант, Санкт-Петербургский государственный университет; младший научный сотрудник музея «Самбекские высоты»,

ORCID: 0009-0006-5427-2142, e-mail: glafira01@bk.ru ,

г. Санкт-Петербург, Россия

ВВЕДЕНИЕ

Женский образ в советском кинематографе времен Великой Отечественной войны является не только художественным, но и важным культурно-историческим феноменом. Эти образы отражают динамику социально-политической ситуации, меняющиеся ожидания общества и пропагандистские установки того времени. Анализ женских персонажей в военном кино позволяет глубже понять процессы формирования коллективной памяти о войне, а также трансформацию ролей женщин в общественном сознании. В условиях современного роста интереса к исторической памяти и культурным аспектам войны изучение женского образа в кинематографе помогает осмыслить не только прошлое, но и его влияние на настоящее.

1Чэн Цзин, преподаватель, e-mail: 1785499853@qq.com,

2Шэнь Цзыци, студент, e-mail: 1306604280@qq.com,

12Институт иностранных языков Педагогического университета Цзянси, г. Наньчан, КНР

Октябрьская революция 1917 года является важной точкой раздела в истории русской литературы. На примере крупных трудов по истории русской литературы, написанных русскими авторами, можно отметить, что независимо от того, идет ли речь о масштабной История русской литературы в 10 томах (1941–1956), или о История русской литературы в трех томах (1958–1964) с акцентом на определённые аспекты, либо о значимой История русской литературы в 4 томах (1980–1983), все они единодушно придерживаются принципа выбора литературы дореволюционного периода в качестве объекта исследования. Причина заключается в том, что Октябрьская революция стала рождением «новой литературы» [1, с. 1]. Независимо от того, в России или в Китае, «победа Октябрьской революции оказала глубокое влияние на движение новой китайской литературы» [5, с. 55]. Исходя из вышеизложенного, предмет исследования данной статьи сосредоточен (или: ограничивается) на трудах по истории русской литературы, составленных китайскими научными кругами в указанный исторический период.

В. А. Крылов, соискатель, e-mail: krylovvladimir12@gmail.com,

Институт Истории и Международных отношений,

Саратовский государственный университет имени Н. Г. Черышевского,

г. Саратов, Россия

Кризис 1935 года, вызванный нападением Италии на Эфиопию и завершившийся пактом Хора-Лаваля, стал закономерным проявлением кризиса Версальской системы. Его истоки лежали в экспансионизме итальянского фашизма и противоречивой реакции Великобритании, разрывавшейся между принципами коллективной безопасности и национальными интересами.

Г. И. Прилуцкая,

Аспирант, Санкт-Петербургский государственный университет,

младший научный сотрудник, музей «Самбекские высоты»,

г. Санкт-Петербург, Россия

Состояние войны как социально-историческая реальность в значительной степени является привычным для российского общества, особенно применительно к советскому периоду его развития. Как справедливо отмечает Е. Чимирис, восприятие войны в России принципиально отличается от западноевропейского: «Для западного кино война – это социальный контекст, который выявляет скрытые качества, нарушает течение жизни людей, становится причиной точки невозврата… характерно позиционирование человека на войне как нетипичное и ненормальное» [1]. В российской культурной традиции, напротив, война мыслится как органически присущее миру-обществу состояние (в толстовском понимании этого термина), как неотъемлемый элемент исторического бытия.

Г. И. Прилуцкая,

Аспирант, Санкт-Петербургский государственный университет,

младший научный сотрудник, музей «Самбекские высоты»,

г. Санкт-Петербург, Россия

Летом 1941 года, в наиболее драматичный период для Красной армии и советского общества, отечественные кинематографисты оперативно и без колебаний определили приоритеты своей профессиональной деятельности. Уже через несколько дней после начала войны режиссёр М. И. Ромм в программной заметке «Каждый фильм – удар по врагу» сформулировал ключевые задачи советского кинематографа, подчеркнув необходимость создания произведений, отражающих героизм бойцов, командного состава и политработников Красной армии и Военно-морского флота, демонстрирующих трудовой подъём и мобилизационную готовность тыла, а также обнажающих бесчеловечную сущность фашизма [1].