Ближайшие конференции по темам

ФилософияФилософия - К-09.20.22

СоциологияСоциология - К-09.10.22

ИскусствоведениеИскусствоведение - К-09.20.22

ИсторияИстория - К-09.20.22

КультурологияКультурология - К-09.20.22

МедицинаМедицина - К-10.05.22

ПедагогикаПедагогика - К-09.10.22

ПолитологияПолитология - К-10.05.22

ПравоПраво - К-09.15.22

ПсихологияПсихология - К-09.10.22

ТехникаТехника - К-10.05.22

ФилологияФилология - К-09.20.22

ЭкономикаЭкономика - К-09.10.22

ИнформатикаИнформатика - К-10.05.22

ЭкологияЭкология - К-10.05.22

РелигиоведениеРелигиоведение - К-09.20.22


Ближайший журнал
Ближайший Научный журнал
Paradigmata poznání. - 2022. - № 3

Научный мультидисциплинарный журнал

PP-3-22

русскийрусский, английскийанглийский, чешскийчешский

21-20.07.2022

Идёт приём материалов

Информатика Искусствоведение История Культурология Медицина Педагогика Политология Право Психология Религиоведение Социология Техника Филология Философия Экология Экономика


Литературный журнал Четверговая соль
Литературный журнал "Четверговая соль"

Каталог статей из сборников научных конференций и научных журналов- Всадник в сказочном лесу (О поэтике стихотворения К. Бальмонта «Страна Неволи»)

К-11.07.17
07.11-08.11.2017

Всадник в сказочном лесу (О поэтике стихотворения К. Бальмонта «Страна Неволи»)

А. А. Чевтаев Кандидат филологических наук,

Российский государственный гидрометеорологический университет,

г. Санкт-Петербург, Россия

 

В книге стихотворений К.Д. Бальмонта «Горящие здания» (1900) обнаруживается интенсивный поиск поэтическим «я» новых смысловых координат мировосприятия и задается тот ценностный вектор развития бальмонтовского символизма, который впоследствии сформирует многомерную мифопоэтическую модель универсума. Стихотворения, вошедшие в состав данной лирической книги, концептуально реализуют идею художественного онтологизма и природного пересотворения человеческой души, устремленной к познанию неведомых пределов бытия.

Базовым предикатом постижения собственного «я», его высших смыслов и стремлений здесь, прежде всего, оказывается мотив горения, актуализированный заглавием книги и превращающийся в глубинное основание бальмонтовского мироощущения. По наблюдениям Н.А. Молчановой, «“горящие здания” – “остов” лирического миросозерцания Бальмонта», и «“горение”» мыслится «естественным душевным состоянием лирического “я”, приобщающим его к Истине и Красоте, делающим» его «поэтом “современной души”» [3, с. 33]. Именно экспликация «огненной» символики в стихах конца XIX века маркирует начало восхождения к солярной концепции мира, определяющей поэтическое мировоззрение К. Бальмонта в более поздний период его творческого пути.

Вместе с тем, устремляясь «к преодолению “многоликой” расщепленности сознания, к цельности восприятия мира» [3, с. 34], в «Горящих зданиях» поэт акцентирует и противоположную сторону бытийного движения человека в макрокосме, сопряженную с «провалами» в бездны существования и его беспросветностью. Как справедливо указывает Т.С. Петрова, «в земном пути лирического героя восхождение неизбежно взаимодействует с падением» [4, с. 13]. «Горение» души, утверждаемое К. Бальмонтом в качестве процесса освобождения от инертности собственного «я» и подлинного слияния материально-природного и духовного начал миропорядка, необходимо предполагает обращение к «темному» измерению человеческого сознания. Объясняя смысловую направленность «Горящих зданий», поэт провозглашает: «У каждой души есть множество ликов, в каждом человеке скрыто множество людей, и многие из этих людей, образующие одного человека, должны быть безжалостно ввергнуты в огонь. Нужно быть беспощадным к себе. Только тогда можно достичь чего-нибудь» [1, с. 203]. Такая декларируемая «беспощадность» в структуре книге стихов реализуется в принципиальном вскрытии лирическим героем бессилия изменить сложившееся течение жизни и сомнений в возможности личностно преобразить универсум.

На этом трудном пути горения и преображения миропорядка лирический субъект К. Бальмонта пытается всмотреться в собственное «я» и осмыслить бытийные тупики своего жизненного маршрута. Лирический герой обозначает и измеряет глубину онтологического падения человеческой души, осознание абсолютности которого необходимо для ее последующего возрождения и обновления. Именно порабощение человека его собственным микрокосмом, бренностью и порочностью его «я» мыслится главным препятствием на пути реонтологизации взаимодействия микромира и макромира. Поэтому проживание ситуации духовного плена становится одним из центральных ценностно-смысловых параметров концептуальной целостности книги «Горящие здания», получающим многомерное развертывание в ее пятой части «Страна Неволи». В стихотворениях, вошедших в данный раздел, К. Бальмонт погружается в переживание порабощенности человеческого «я» тяжестью земной жизни и, несмотря на безысходность такого «тюремного» бытия, пытается найти возможность вырваться из онтологической ловушки собственного разума. Однако эти поиски сопрягаются с рефлексивным постижением лирическим героем «дурной бесконечности» существования, что максимально реализуется в структуре открывающего указанный раздел и одноименного с ним стихотворения «Страна Неволи» (1899).

Данное стихотворение К. Бальмонта являет собой поэтическое утверждение бытийного бессилия человека и в то же время эксплицирует устремленность лирического героя к постижению глубинных смыслов его витального движения в Мироздании. В предлагаемой статье мы сосредоточим внимание на поэтике бальмонтовской «Страны Неволи» в аспекте репрезентации онтологического самополагания субъектного «я» в моделируемом универсуме.

В начальной точке сюжетного развертывания текста лирический субъект акцентирует свое пребывание в пространстве, лишенном свободы и препятствующем его ценностному становлению: «Я попал в страну Неволи. Еду ночью, – всюду лес, / Еду днем, – и сеть деревьев заслоняет глубь небес» [1, с. 246]. «Страна Неволи» отождествляется с лесным пространством, протяженность которого мыслится бесконечной и тем самым индексирует порабощение субъектного «я», не имеющего возможности преодолеть этот безграничный локус. Заданная здесь семантика пленения, инвариантная для стихотворений указанного раздела книги «Горящие здания» (Ср.: «Мы лежим на холодном и грязном полу, / Присужденные к вечной тюрьме. / И упорно и долго глядим в полумглу, – / Ничего, ничего в этой тьме!» («В тюрьме» (1899)) [1, с. 250]; «И, весь дрожа от нестерпимой боли, / Живя у самого себя в неволе, / Я ранен на смерть разумом моим» («Раненый» (1899)) [1, с. 251]; «Залетевшая в комнату бабочка бьется / О прозрачные стекла воздушными крыльями. / <…> Что же пленнице делать еще остается? / Только биться и блекнуть! О, жалкая, бедная!» («Бабочка» (1899)) [1, с. 252–253]), определяет смысловую направленность лирической рефлексии: всматривание субъекта в пространственные координаты своей «неволи» и интенсивный поиск истоков и причин такого плена.

Представляя себя в ипостаси всадника, движущегося в лесном пространстве, лирический герой, с одной стороны, эксплицирует динамику собственных бытийных стремлений, а с другой – акцентирует тщетность преодоления материальной тяжести своего пути. Мотив конной скачки актуализирует здесь балладную модель сюжетостроения, сложившуюся в поэтике русского романтизма. В романтической балладе первой половины XIX века мчащийся всадник всегда сопрягается с потусторонним миром, или являя его собой, (например, в стихотворениях В.А. Жуковского «Людмила» (1808) и «Светлана» (1813), П.А. Катенина «Ольга (Из Бюргера)» (1816)), или сталкиваясь с его представителями (в балладе «Лесной царь» (1818) В.А. Жуковского и триптихе К.К. Павловой «Старуха» (1840)). Соответственно, скачка оказывается или приближением к инобытию, или движением сквозь его зияние в земной реальности, однако и в том, и в другом случае она предполагает жертвенно-событийное разрешение конфликтного соприкосновения с иным миром. В бальмонтовском стихотворении, обнаруживающем подобный «балладный» контур сюжетной структуры, путь всадника в лесу получает иное развитие, так как само лесное пространство предстает здесь антагонистом его «я».

В структурно-семантической организации текста «лес» оказывается не только и не столько пространственной областью движения лирического героя, сколько ценностно-смысловым центром его духовного самопознания. Абсолютизация лесного пространства, эксплицированная строками из новеллы Вилье де Лиль-Адана «Странный шлем» (“Un singulier Chelem”) (1886), взятыми эпиграфом к стихотворению и отчетливо коррелирующими с его началом (“Coet-an-die, Coet-an-nos, / Bois du jour, bois de la nuit” («Лес днем, лес ночью. / Дерево дневное, / дерево ночное»)), приводит к замещению им всего макрокосма. «Лес» в восприятии субъектного «я» тотально заполняет собой и горизонтальные («всюду лес»), и вертикальные («сеть деревьев заслоняет глубь небес») пределы моделируемого мира, тем самым представая пространственно-аксиологической ловушкой, в которую попадает лирический герой. Противопоставление природной конкретности «деревьев» и недосягаемости скрытых ими «небес» акцентирует невозможность восхождения героя-всадника к духовным высотам миропорядка, обреченного на горизонтальное продвижение в природно-энтропийном пространстве, обесценивающем его жизненный путь, что маркировано бессобытийным тождеством ночи и дня («Еду ночью» = «Еду днем»).

Недоступность высших, божественных пределов бытия продуцирует вскрытие ценностных границ в пространственно-безграничной протяженности «леса», где именно оппозиция «верха» и «низа» определяет профанный характер самополагания субъектного «я» в структуре макромира: «В ограниченном пространстве, меж вершинами и мной, / Лишь летучие светлянки служат солнцем и луной» [1, с. 246]. Лесное пространство разделяет сакральный смысл Мироздания, индексированный знаком «вершины», и духовное несовершенство эмпирики лирического героя, оказываясь его бытийной «тюрьмой». Знаком порабощения субъектного «я» лесным локусом оказываются «летучие светлянки», которые, являясь частью природного мира и атрибутом «леса», обозначают сжатие универсума до пределов лесного пространства. Замещение космического света «солнца» и «луны», являющихся универсальными символами противоположных принципов миропорядка, единство которых обеспечивает гармонию его существования, свечением лесных насекомых продуцирует идеологему жизненной инертности лирического «я» и бесцельности его земного пути.

Однако «светлянки», оказываясь эрзацем светлой стороны макрокосма, вместе с тем, вскрывают стремление лирического героя к подлинному освобождению из ловушки материальной беспросветности природного мира: «Промелькнут, блеснут, исчезнут, – и опять зеленый мрак, / И не знаешь, где дорога, где раскрывшийся овраг. / Промелькнут, сверкнут, погаснут, – и на миг в душе моей / Точно зов, но зов загробный, встанет память прошлых дней» [1, с. 246]. Прерывистое проникновение света в пространство лесной тьмы, маркированное в тексте анафорическим повтором и синтаксическим параллелизмом, одновременно указывает и на утрату героем бытийных ориентиров, превращающую его путь в блуждание по лабиринту, и на поиск верной дороги в окружающем его «я» «лесу». Эта функциональная амбивалентность знака «светлянки» эксплицирует символический характер изображаемой ситуации: лесной локус предстает символом косного, бездуховного существования человека в земном мире, а путь всадника, перманентно ищущего свет и погружающегося во мрак, оказывается течением жизни, лишенной высшего смысла и упирающийся в экзистенциальный тупик.

Как известно, в мифопоэтической символике «леса» одним из ключевых его значений является «место инициации, неведомых опасностей и тьмы», и пребывание в лесном пространстве «означает переход, когда душа встречается с чем-то гибельным и неведомым», а также «нехватку духовного видения и света» и «символическую смерть перед возрождением» [2, с. 178]. Именно подобный инициационный статус получает «лесной» путь героя-всадника в смысловой структуре бальмонтовского стихотворения, на что указывает эмоциональное пробуждение его «я», обусловленное ценностным «оживанием» памяти о былом. Мортальная семантика воспоминаний («Точно зов, но зов загробный») эксплицирует границу между его «я»-в-прошлом и «я»-в-настоящем, онтологически непроницаемую, но преодолеваемую ментальным актом восстановления сути событий личного прошлого.

Согласно наблюдениям А. Ханзен-Лёве, в поэтике раннего русского символизма воспоминание часто «имеет деструктивные, негативные черты», обнаруживая амбивалентный характер его актуализации: лирический субъект, «с одной стороны, с наслаждением (то есть мазохистски) страдает от былого, которое разрушает всякую непосредственность Здесь и Теперь, с другой стороны, он приходит в отчаяние от возможности беспрепятственного доступа к прошлому – или от того, что означает подобный “возврат”» [6, с. 260]. В стихотворении К. Бальмонта подобное деструктивное действие памяти реализуется посредством аксиологического принятия лирическим героем «загробного зова» прошлого, открывающего ему обреченность его бытийного становления: «И тогда в узорах веток ясно вижу пред собой / Письмена немых проклятий, мне нашептанных Судьбой» [1, с. 246]. Осознание фатальной предопределенности жизненного пути и невозможности обретения гармонии микрокосма и макрокосма оказывается обусловленным воспоминаниями о прожитой жизни – движении в лесной «лабиринт» существования. Память как переживание «проклятости» человеческого «я», актуализируемое в пространстве леса, сближает «Страну Неволи» с бальмонтовским стихотворением «Лесной пожар» (1899), также вошедшим в состав «Горящих зданий» и эксплицирующим роковое падение лирического героя в бездну бездуховности и порока: «Иди, иди, мой конь. Страшат воспоминанья. / Хочу забыть себя, убить самосознанье. / Что пользы вспоминать теперь, перед концом, / Что я случайно был и мужем, и отцом, / Что хоронил детей, что иногда, случайно… / О, нет, молчи, молчи! Пусть лучше эта тайна / Умрет в тебе самом, как умерло давно, / Что было так светло Судьбой тебе дано» [1, с. 238]. Однако если в «Лесном пожаре» акцентирована автобиографическая конкретика этапов юности и взросления поэта, разворачивающихся в детализированный ряд событий прошлого, то в рассматриваемом тексте память о прожитой жизни представлена суммарно, в качестве универсального маркера причины репрезентируемого попадания в онтологическую «ловушку».

«Лес», символизируя природную «тюрьму», что постоянно индексируется пейзажными знаками («сеть деревьев», «в ограниченном пространстве», «зеленый мрак», «раскрывшийся овраг», «в узорах веток», «между спутанных ветвей»), вместе с тем, актуализирует указанную выше инициационную функцию: «ожившая» в его пространственной уплотненности память продуцирует «всматривание» лирического героя в глубины собственного «я» и проблематизацию им ценностных оснований своего бытийного движения. Это погружение в сущность конной скачки по лесу, тождественного жизненному пути в бездуховном мире, раскрывается посредством ряда риторических вопрошаний, экстатически заостряющих ощущение безысходности плененной души и тотальную непроясненность смысла ее воплощения в земной действительности: «О безбрежность, неизбежность непонятного пути! / Если каждый шаг – ошибка, кто же мне велел идти? / Разве я своею волей в этом сказочном лесу? / Разве я не задыхаюсь, если в сердце грех несу?» [1, с. 246] Как видно, лирический герой пытается найти внеположный его «я» источник деструктивного результата его существования. Однако попытка объяснить «дурную» бесконечность пути в замкнутом лесном пространстве действием внешних роковых сил подводит его к глубинному осознанию имманентности онтологических противоречий, обрекающих человека на страдания: его собственная греховность оказывается причиной и итогом попадания в бытийный «лабиринт».

Именно проживание лирическим героем ужаса, вызванного «памятью прошлых дней» и порочностью своего прежнего «я», обусловливает семантическую перекодировку его самопознания, эксплицирующую ключевое событие в сюжетной структуре стихотворения: «Разве мне не страшно биться между спутанных ветвей? / Враг? Откликнись! Нет ответа, нет луча душе моей. / И своим же восклицаньем я испуган в горький миг, – / Если кто мне отзовется, это будет мой двойник» [1, с. 246]. Здесь вновь актуализируется модель балладного нарратива, кульминационным событием в которой является катастрофическое столкновение героя с антагонистом его «я». Но если в поэтике романтической баллады враг всегда внеположен микрокосму центрального персонажа, как, например, мертвый жених или лесной царь в стихотворениях В.А. Жуковского, то у К. Бальмонта происходит выделение враждебного начала в сознании самого лирического субъекта. «Сказочный лес», в котором движется всадник, в соответствии с его мифопоэтической семантикой – репрезентацией чужого, опасного пространства – приводит героя к встрече с персонифицированным инобытием, однако таким «сверхъестественным» противником лирического героя оказывается он сам.

Актуализация темы двойничества как соприкосновения с действием скрытых сил универсума, восходящая к принципам романтического миромоделирования и многомерно развернутая в творческих практиках русского символизма, в рассматриваемом стихотворении способствует, прежде всего, интериоризации пути всадника и углублению его «я» в сущностные проявления собственной души. Как указывает Н.А. Молчанова, «двойник» в поэзии К. Бальмонта возникает «для того, чтобы “осветить” лирическому герою “сумеречные области совести”» [3, с. 36]. Именно такое вскрытие «темного» измерения событийных и ментальных проявлений микрокосма утверждается «удваиванием» субъектного «я», например, в «Лесном пожаре» (Ср.: «Вы только призраки, вы горькие упреки, / Терзанья совести, просроченные сроки. / А я двойник себя, я всадник на коне, / Бесцельно едущий – куда? Кто скажет мне!» [1, с. 236]).

В «Стране Неволи» «двойник» всадника не только маркирует расщепление его сознания на прежнее и настоящее, порочное и добродетельное, терзающее и страдающее, но и вскрывает границу между разными сферами универсума. Так как «двойственность» в бальмонтовском миропонимании, по наблюдениям Т.С. Петровой представляет собой «особое качество существования на грани миров» [5, с. 51], репрезентирующее точку взаимопроникновения материально-земной и духовно-божественной реальностей, то «двойник» как отчуждаемая вовне враждебная ипостась ментально единого лирического героя здесь становится амбивалентным знаком его бытийного самополагания. С одной стороны, он символизирует предельную степень онтологической исчерпанности субъектного «я», утрачивающего связи с макромиром и обреченного на диалог с самими собой («Если кто мне отзовется, это будет мой двойник»). С другой же – обнаруживая себя в пространстве «сказочного леса» и являясь его порождением, «двойник» индексирует процесс борьбы лирического героя с собственной фатальной ипостасью и тем самым имплицитно указывает на свершение его ценностной инициации, сутью которой должно стать преодоление «темного» начала в собственной душе.

Эта борьба в структуре сюжетного развертывания стихотворения остается незавершенной и, более того, продуцирует усугубление страха героя-всадника, вызванного реальностью встречи с собственным «я»: «А во тьме так страшно встретить очерк бледного лица. / Я попал в страну Неволи… / Нет конца» [1, с. 246]. Лирический субъект акцентирует здесь предельную степень своего пленения лесным пространством, смысловым воплощением которого оказывается он сам. Утверждение неизбывности антиномичной двойственности своего микрокосма и «дурной» бесконечности конной скачки в «сказочном лесу» эксплицирует идеологему необходимости познания человеком всей глубины распада онтологических связей на оси «Я – Мироздания». Только сознание абсолютной безысходности отпадения человеческой души от мировой гармонии позволяет начать восстановление смыслового единства внутреннего и внешнего аспектов бытия и преобразовать душевно-психологический план собственного существования в духовную целостность частного и всеобщего. Такая ценностная установка рассматриваемого стихотворения подтверждается циклической логикой развития всего раздела «Страна Неволи», в финальной части которого лирический герой утверждает начала восхождения к высшему бытийному Смыслу и трансформации его души в дух: «Сквозь мир случайностей, к живому роднику, / Идя по жгучему и гладкому песку, / По тайным лестницам взбираясь к высоте, / Крылатым коршуном повисши в пустоте, / Мой дух изменчивый стремится каждый миг, / Все ищет, молится: “О, где же мой родник? / Весь мир случайностей отдам я за него, / За оправдание мечтанья моего, / За радость впить в себя огни его лучей, / За исцеление от старости моей”» [1, с. 254].

Таким образом, в стихотворении К. Бальмонта «Страна Неволи» репрезентируется ситуация предельного отпадения человеческого «я» от мировой гармонии, в результате которого оно утрачивает ценностно-смысловую определенность своего существования. Путь героя-всадника в «сказочном лесу», тождественный блужданию в лабиринте собственной души, предстает постижением сущностной основы распада микрокосма и макрокосма. Однако профанное движение бальмонтовского лирического героя в лесном пространстве в результате его соприкосновения с «темным» «двойником» своего «я» получает статус бытийной инициации и эксплицирует интенсивный поиск преодоления онтологического несовершенства земной жизни. Сюжетное развертывание крайней степени душевной опустошенности и «дурной» бесконечности бессмысленного жизненного пути вскрывает художественную логику трансформации символистской поэтики К. Бальмонта на рубеже XIX–XX вв. и маркирует становление его окказиональной мифопоэтики посредством избывания греховной природы субъектного «я».

Библиографический список

  1. Бальмонт К.Д. Собрание сочинений: В 7-ми томах. Т. 1. – М.: Книжный клуб Книговек, 2010. – 504 с.
  2. Купер Дж. Энциклопедия символов. – М.: «Золотой Век», 1995. – 402 с.
  3. Молчанова Н.А. Поэзия К.Д. Бальмонта 1890-х–1910-х годов: Проблемы творческой эволюции. – М.: МПГУ, 2002. – 146 с.
  4. Петрова Т.С. «Из мрака к свету…»: мотив пути в лирике К.Д. Бальмонта. – Шуя: Шуйский филиал ИвГУ, 2015. – 226 с.
  5. Петрова Т.С. Принцип зеркальности в поэзии К. Бальмонта // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания XX века. Вып. 4. – Иваново: ИвГУ, 1999. – С. 44–54.
  6. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. – СПб.: Академический проект, 1999. – 512 с.
Полный архив сборников научных конференций и журналов.

Уважаемые авторы! Кроме избранных статей в разделе "Избранные публикации" Вы можете ознакомиться с полным архивом публикаций в формате PDF за предыдущие годы.

Перейти к архиву

Издательские услуги

Научно-издательский центр «Социосфера» приглашает к сотрудничеству всех желающих подготовить и издать книги и брошюры любого вида

Издать книгу

Издательские услуги

СРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ МОНОГРАФИЙ И ДРУГИХ КНИГ ОТ 1 ЭКЗЕМПЛЯРА

Расcчитать примерную стоимость

Издательские услуги

Издать книгу - несложно!

Издать книгу в Чехии